Пред нею ткань горит, сквозя,
Она прядёт, рукой скользя,
Остановиться ей нельзя,
Чтоб глянуть вниз на Камелот.
Проклятье ждёт её тогда,
Грозит безвестная беда,
И вот она прядёт всегда,
Волшебница Шалот.
Он устал. По-настоящему устал, хотя и ушел в полночь, махнув рукой на попытки переубедить Фрэнка. Тот с револьвером решил обходить до зари этажи, хотя толку с подобного действа немец не видел. Если какая-то тварь смогла рассыпаться исчезнувшими после в мусорном баке листьями, ей и один подвыпивший владелец клуба не помеха. Тем более дверями, как он убедился, эта нечисть не пользовалась.
Пришлось потратить немало сил, приводя одежду в порядок. Но куда больше отняло успокаивание девушек, которые теперь отказывались ходить в женский туалет, оккупировав мужской, чем достали постоянно выгоняемых оттуда охранников. Дав поручение заделать дверцу и убрать проклятую цифру, Герхард понимал, что одним этим чувство уверенности в персонал не вернуть. Сначала черви, потом нападение на него... люди буду говорить. Достаточно много и часто, чтобы множить собственные страхи, и плодить тысячу ненужных подозрений. Хватит доказательств при взгляде на Фрэнка, впавшего в нечто среднее между "этого не может быть, потому что не бывает никогда" и "Что-то тут нечисто, но нас оно уже не касается"...
Лишь видит в зеркало она
Виденья мира, тени сна,
Всегда живая пелена
Уходит быстро в Камелот.
Светло-вспенённая река,
И тёмный образ мужика,
И цвет мелькнувшего платка
Проходят пред Шалот.
В любом случае, он заснул. На удивление легко, сказалась привычка переключать мысли на пьесы, сценарии, уводящие его после рабочей смены в царство Морфея прямой тропой. И утром, позвонив в клуб и убедившись, что ничего странного ночью больше не случилось, Герхард мог заняться тем, что планировал с вечера. А именно - сел и задумался.
Бегать по всему району глупо. Идти в "Перекресток", пусть там и бывал ранее Бобби, точно так же бессмысленно. Полиция наверняка посетила это место, и если парень Линды не дурак, торчать там не станет. Надо ловить рыбу на удочку, а не прыгать за ней в воду...
//Сообразительность 3 + Этикет 3 (специализация подходит). Сложность 20
Бросок: 4,8,9. Итого 8-9=16+3+3+4 профессионализм +2 от Здравого смысла = 28-20=8//
Если подумать, в Батерси, где и разместился ирландский квартал, есть свои колоритные сообщества. И, не зная толком ни мафию, ни тамошних дельцов немец прекрасно себя чувствовал среди людей творческих. У таких всегда есть свой покровитель, кто-то, опекающий молодые таланты, места для встреч, кумиры. Общительные, они могут обладать и контактами с "Перекрестком", раз уж в нем собираются барды. Почему не бы не подключить их?
Оставалось лишь полистать телефонный справочник, вспоминая, кто из тамошних владельцев клубов заинтересован в творчестве и не будет воспринимать его как конкурента. Кажется, у Герхарда был один человек на примете.
И каждый миг живёт тропа,
Смеётся девушек толпа,
И ослик сельского попа
Бредёт в зубчатый Камелот.
Порой, в зеркальной глубине,
Проскачет рыцарь на коне,
Её не видит он во сне,
Волшебницу Шалот.
Она носила псевдоним Шалот, в честь волшебницы артуровского эпоса. Возглавляя арт-салон, занимающийся татуировками, Шалот одновременно была кумиром местной молодежи. Её граффити, которые немец видел, могли украсить любую стену, тем более что рисовала она образно и ярко. Конечно, мрачные, тяжелые мотивы, доминирующие в современном искусстве, были основными, но и в них Шалот умудрялась добавлять толику красоты. Прекрасный знаток фольклора, она делала татуировки так же хорошо, как и рассказывала какие-нибудь легенды во время процесса нанесения. "Сказка лечит боль" любила приговаривать она, всаживая иглу...
Герхард знал, что молодежь в Батерси её обожает и свято защищает. Уличные бунтари подражали арт-стилю, даже учились у неё, а те, кто сами не рисовали, приходили за новой татуировкой. При таких контактах на самом низу, Шалот могла оказаться полезнее дюжины ищеек. Правда, была у неё черта характера, делавшая эту леди весьма эксцентричной: по степени меланхолии она недалеко ушла от своего поэтического прототипа.
Но всё растёт узор немой,
И часто, в тихий час ночной,
За колесницей гробовой
Толпа тянулась в Камелот.
Когда же, лунных снов полна,
Чета влюблённых шла, нежна,
«О, я от призраков — больна!»
Печалилась Шалот.
Осталось лишь самая малость - подарок. Шалот никогда не заламывала суммы за татуировки, а стены разрисовывала в свое удовольствие бесплатно, но обожала подарки со смыслом. Символические, которые говорили бы как о личности дарящего, так и том, что ему от неё нужно. И чем образнее и точнее был дар, пусть даже самый дешевый, тем больше интереса к своим делам можно было ожидать.
Герхарду, общавшемуся с немалым количеством творческих людей, такие фокусы странными не казались. Благо лучше уж тараканы в голове, чем гробящие свои таланты ради карьеризма недо-интриганки вроде Линды...
Шаллот, по крайней мере, была без подвоха. Слишком странная, чтобы играть в свои игры, если она желала помочь, то помогала от души.
На выстрел лука, в стороне,
Зарделись латы, как в огне,
Скакал в доспехах, на коне,
Бесстрашный рыцарь Ланчелот.
Служил он даме-красоте,
Чьё имя было на щите,
Горевшем пышно, как в мечте,
Вдали-вблизи Шалот. (с)
...Мерцало платье белизной,
Как хлопья снега под луной,
Она плыла во тьме ночной,
И уплывала в Камелот.
И песню слышала волна,
И песня та была грустна,
В последний пела раз она,
Волшебница Шалот.
Он упаковал подарок в сумку, потому что иной бахромы ему не нужно. Зачем наматывать красивые обертки, если дарят не мишуру, а то что внутри?
Герхард знал, что в ирландском квартале хватает разного люда, но ему мало что грозило. Днем на человека его статуса, что прослеживается во внешнем виде, никто не нападет. Напротив, будут лебезить, ища способ подзаработать... если он, конечно, не наткнется на какого-то начавшего праздновать Хеллоуин дородного детину. Вот в день Святого Патрика туда точно лучше не заходить, если нет охоты встретить разрисованных в зеленое и белое пьяных воинственных персонажей старинных саг наяву.
Солнце светило ярко, когда он шагал по тесным улочкам. Хорошо хоть тучи и туман исчезли, но зато их место занял ветер, упрямо задирающий подол куртки.
Он знал, где найти Шалот, потому что обычные уличные граффити сменялись иными. Там, где дорога ныряла то под низкий мостик, то поднималась вверх, на холм, дробилась на десяток перекрестков, на стенах оживали картины.
И смолк напев её скорбей,
И вот уж кровь остыла в ней,
И вот затмился взор очей,
Глядя на сонный Камелот.
И прежде чем ладья, светла,
До дома первого дошла,
Со звуком песни умерла
Волшебница Шалот.
Вот огромное, охваченное пламенем создание из ветвей и еловых лап вскинуло ветви-руки перед ликующей толпой танцующих фермеров. Тыквенная голова сияла звездным блеском, пока веселящиеся на картине люди казались готовы сорваться в пляску по тесной улочке. Кто-то поставил у стены фигуру тыквенного пугала в человеческий рост, нарядив в картонную корону, и у его подножия уже сложили немало гнилых яблок и старой листвы. Жертва осени, дар Самайну, что грядет. Мертвое - к смерти...
А вот девочка, на коленях обнимающая розовый куст, заслоняет бутоны от дождя. Шипы впились в голые руки, закушена губа, но она что-то шепчет распустившемуся цветку, пока по лицу текут капли воды вперемешку со слезами.
Или вот Дикая Охота несется сквозь времена. Целая улица заполонена ею: зверолюди бегут за одетой в шкурой женщиной, что мчится к пламени костра. Дальше всадник в одеянии из листьев и шиповых лоз ведет на поводке адских гончих за мчащейся к церкви крестьянкой. Джек Потрошитель в цилиндре и плаще бежит по туманной мостовой за проституткой, стремящийся на свет борделя. И наконец, обычная девушка убегает от насильника с голодным взглядом к дверям собственного дома, придерживая сумочку...
Меняются времена, как и страхи людей. Но приходит осень и с нею падает тьма...
Краски не выгорели и не выцвели. Как и все истинное искусство, они стойко сопротивлялись гнету привычной для Лондона погоды и течению времени. И если эти дома и стены будут стоять через сотни лет... Герхард бы не удивился, что и тогда картины останутся столь же хороши.
Он застал Шалот у её арт-салона, расписывающей стену. Как обычно, даже в давке ярко разодетых людей, малолетних карманников и заядлых выпивох, ищущих, кто бы им одолжил, вокруг женщины образовалось пустое место. Люди останавливались, восхищенно замирая на минуты, прежде чем продолжали свой путь.
По стене плыла ладья, замирая у дворцовых лестниц черного мрамора. Нарисованная река отражала звезды, кажущиеся цветами хризантем на черном поле. А лежащая в лодке девушка, бледная, недвижимая, в белом платье, казалась уснувшей только минуту назад, хотя на красивом лице уже застыл холодный отблеск вечности.
В виду альтанов и садов,
И древних башен и домов,
Она, как тень, у берегов,
Плыла безмолвно в Камелот.
И вот кругом, вблизи, вдали,
Толпами граждане пришли,
И на ладье они прочли —
Волшебница Шалот.
Единственное различие между лицом покойницы в ладье и авторы была только одежда. Короткая юбка с длинными зелеными лосинами под ней переходила в черный обтягивающий жакет, сплошь усеянный застежками в форме разных фаз Луны. Серебристые волосы, то ли крашеные, то ли такие от рождения, были стянуты наполовину: верхние локоны лежали поверх свободно отпущенных нижних.
Баночки с краской, расставленные перед Шалот, напоминали уснувшую у её черных туфель радугу. Один за другим баллончик сменял насадки, пока кисть в свободной руке продолжала поправлять линии. Рисуя в стиле граффити со смесью живописи, Шалот действительно творила чудеса.
Конечно, со своим талантом она могла зарабатывать деньги не лопатой, а вагонеткой. Фрэнк бы, скорее всего, уволил всех девушек просто ради того, чтобы получить возможность сделать Шалот своим чудом, но она была Художником с большой буквы. И творила от души, для себя и мира, который завороженно внимал и восхищенно перешептывался, омывая её своим течением.
В дворце весёлый смех погас,
«О, Господи, помилуй нас!»
Молились все, греха страшась,
И только рыцарь Ланчелот,
Подумав, молвил, не спеша: —
«Лицом как ангел хороша,
Да успокоится душа
Волшебницы Шалот!» (с)