- Новогоднее представление? - в глазах Киры, до того усталых и немножко обреченных, мелькнуло ощущение внезапного чуда. Немного детское, и очень редкое, что Герхард почти не встречал в городе за исключением взглядов самых маленьких детей. Тех, кто еще не понял, насколько тяжелая и болезненная жизнь их ждет...
Чувство, будто в привычных серых тучах вдруг появился крошечный разрыв, из которого спускается радуга.
- Знаете... а почему бы и нет? Это, по крайней мере, отличный праздник, не то что ваше Рождество. А какой же из винландцев не любит праздничную ночь?
Она улыбнулась: последнее звучало знакомой маской варварской девушки. Но сейчас Кира надевала её с охотой.
Наверное, это было лучшее, что только можно сделать, когда надвигается встреча с мертвыми. И благодарный взгляд Ночной говорил сам за себя: на душе Арендта стало немножко теплее. Возможно, после нового года она решит еще выступить, а там кто знает, насколько долго протянется их взаимное сотрудничество...
... Дымок плыл, окуривая лезвия и оседая не зеркале концентрическими разводами. Кира осторожно окунала каждый из ножей в дымные языки, и сидящему на диване Герхарду казалось, что крошечные молнии мерцают в руках Ночной. Сверкание лезвий завораживало, но и слепило глаза, потому что все лучи лампы словно сговорились падать на них и отражаться в сторону мужчины. Он прикрыл глаза, слушая, как треск горящей травы сменяется тихим напевом.
"Где ты был…
Или нет — каким ты стал?
Сколько раз сменилось море сушей?
Для тебя — и стон, и стих, и сталь,
Для тебя все это…
Так послушай, перестань,
Приходить во тьме по собственную душу,
Тщиться заковать ее в хрусталь..."
А ведь скоро день сменится вечером и придется открываться... он так и не выспался нормально с этими прогулками по ирландским кварталам. Под мягкое пение Киры вспоминался чай Шалот, и по лицу почти дремлющего Герхарда скользнула легкая улыбка. А стихи менялись, превращаясь в песни, в заклинания, льющиеся, словно вода осеннего дождя в ночь смерти Линды...
"Где в ночи смолящимся пером
Сбывшееся обжигает пальцы,
Там принесут из степи птицы гром,
И злые тени все уйдут
во время танца над костром.
А время — словно ткань,
натянутая в пяльцы,
Кто нас ныне вышьет серебром?" (с)
Разлетающиеся ворохом листья в детских руках. Смеющаяся девочка в оранжевой куртке и серой юбке кружится по саду, и Герхард видит двери, увенчанные крестом, за её спиной. А над головой плывут тучи, собираясь в облачный замок черных знамен и грозовых бойниц.
Девочка замечает его взгляд и останавливается. Замирает, держа в руках листву, как веер. И улыбка на её лице становится грустной, в такт ползущим по саду теням.
- Они поют мне, но я никак не могу уснуть, - с виноватой улыбкой обращается ребенок к немцу. В веселых детских глазах почему-то стоят слезы.
- Так холодно... я хотела спеть ей, чтобы убаюкать. Но я не могу её согреть, потому что никак не согреюсь сама. Это неправильно, в розах должно быть тепло...
Чернота пожирает сад и ребенка, оставляя лишь силуэт. Бледный, почему-то подсвеченный мертвящим светом. И уже не слезы, но кровавые струйки бегут вниз по щекам девочки, уступая мраку. Слышится плач...
- Ты думаешь, что сумеешь петь в одном хоре с мертвыми? - говорит неизвестный мужской голос. Кто-то стоит во мраке, - чужак чернее ночи, - и от его присутствия улыбка на лице задремавшего Герхарда сменяется тревожным напряжением. - Думаешь, что вправе остановить мою игру? Нет, дорогой мой, есть бреши и трещины, и есть я. Тот, что заполняет пустоты и гасит свечи. Я утащу вас на дно, заставлю захлебнуться в лужах осеннего дождя. Боги умерли, но я не могу умереть никогда...
...- Пора, - прохладная рука касается локтя Герхарда, и он открывает глаза. Вздрагивает, потому что над ним стоит... нет, не Линда. Кира, сейчас настолько похожая на мертвую певицу, уже расчехлившая электроарфу. - Незачем тянуть...
Когда они спускаются, стаканы пусты и убраны под стойку. Пару колонок Тамил и Фрэнк перетащили сами, подключив аппаратуру - правда, участие индуса сводилась лишь к "подай вон тот провод". Техника. используемая в клубе, для него была такой же дремучей вещью, как и эти малопонятные компьютеры. Зато спускающаяся в алом платье девушка, напротив, казалась элементом старинной сказки, шагнувшим в их серый, клонящийся к вечеру день. Не иначе одна из небожительниц, спустившихся а облачке навестить мир смертных.
Плотно затянутое платье. Волосы, аккуратно сложенные в прическу. Фрэнк, чей хмель молниеносно выветрился от мыслей о предстоящем и физической нагрузки, посмотрел на Киру, чуть покраснев. Потом, когда первые и наверняка немного неприличные мысли покинули немолодого владельца клуба, перевел взгляд на Герхарда, и не выдержав, поднял вверх большой палец.
- Слушай, и зачем мы вообще приглашаем того педика-стилиста? Герхард, у тебя просто талант к такой работе.
- Возьмите, - было видно, что даже у винландки появился небольшой румянец. Какой бы сдержанной она не была, но настолько неприкрытое восхищение столь разных мужчин не могло не радовать Ночную. Ремни с ножами, отчетливо пахнущими дымом, перекочевали в руки Тамила. - Станьте так, чтобы не спугнуть драуга, но достаточно близко, чтобы перебросить их мне. Лучше вообще спрячьтесь - еще учует траву и не явится.
- А я, - доставая револьвер и проверяя патроны, направился Фрэнк к бару, - буду отсюда целиться. Заодно и проверим, если что, берут его пули или нет. Лучше бы, конечно, не пришлось...
- Я тоже на это надеюсь, - Кира подключала провод электроарфы к колонкам. - У меня здесь нож, но он обычный. Герхард, помните, все время держитесь так, чтобы я была между вами и этим существом, когда задаете вопросы. Я для него чужая, а вот как на вас драуг отреагирует, кто знает. Это уже не Линда... в наших легендах драугов создают из всего повернувшегося под руку богини Хель зла.
Спрятаться? Тамил обвел взглядом помещение. Можно стать за широкими гардинами, но оттуда до сцены далеко. Ближе всего столики, но черт его знает, откуда драуг появится. Еще лестница, спуститься с её вершины трудно, но перебросить ножи получится идеально. Правда, он сам тогда уже не успеет оказаться рядом, со своей рябиновой дубинкой...
Кажется, Фрэнк отпустил даже охранников, обычно куривших во дворе и провожавших его враждебными взглядами. Это Тобиаса тоже смешило: если тошнит, так не смотри, а смотришь - не жалуйся. По его убеждению самые ярые гомофобы то и делали, что распространяли про геев столько вымысла и историй, что хватило бы на целый гей-клуб. У кого что болит, тот то место и чешет, не иначе...
Тем более, приди он во фраке и цилиндре, так эти парни тут же расплывутся в вежливых улыбках. Лицемерие, составляющее смысл городской жизни, было еще одними очками, которые некоторыми носили, словно жители Страны Оз - не снимая. Только цвет их был отнюдь не изумрудный...
Он прошелся мимо окон, и взгляд упал в одну приоткрытую гардину. На сцене, сжимая электроарфу, стояла девушка в красном платье, чьи волосы словно побывали в руках самого Аполлона. Рядом крутился Фрэнк, красавчик Герхард и какой-то странный парень, почему-то держащей в руках ремни... похожие на патронташ?
Было видно плохо, потому что вечно закрытые гардинами окна Фрэнк мог бы мыть и почаще, но в полутьме происходило музыкальное прослушивание. А это не револьвер в руках у Фрэнка?
Собственно, что там за постановка под дулом пистолета, Тоби волновало меньше, чем личность неизвестного стилиста. Девушка, кажется, заложницей ситуации не была и вообще распоряжалась внутри, но его больше интересовало, у кого это она делала укладку. Потому что возможный конкурент был важнее вооруженного Фрэнка и непонятного молодого человека наружности индуса, только без тюрбана.
Они оставили свет только над сценой и он опускался водопадом, очерчивая яркий белый овал. Кира вышла к микрофону, одиноко реющему на серебристой поверхности, словно черный лебедь в замерзшем пруду. Было видно, что волнения в скупых и отточенных движениях нет, как нет его и во взгляде. На удивление мягком и добродушном для той, кто собиралась петь смерти, собирающейся в тенях.
Ощущение чужого присуствия прошло по спине Герхарда, перемещаясь к Тамилу. Занавески, укрывшие индуса, стали казаться саваном, плотно обернувшими его тело и пропахшими прахом кладбища. Немец обернулся, глядя на зеркала, стоящие вдоль дальней стены. В них отражалась темнота, похожая на мрак из его странного сна.
- Когда-то у нас была была легенда, что за горами и за краем океана живут громовые драконы, - голос Киры, подхваченный динамиками, поплыв, превращаясь в едва слышный хрустальный звон бутылок над головой Фрэнка. Кажется, с микрофоном девушка уже не раз выступала, поэтому говорила не громко и не тихо. Оставляя голосу, как реке, право течь, заполняя пустоты затененного зала. И Герхарду сейчас было легко поверить, что молчаливые слушатели замерли за столиками, слушая сказку чужой страны.
- Они собирали бури, принося осенний дождь и зимнюю метель, майский гром и июльскую грозу, - Кира тронула струны арфы. Первый аккорд поплыл, словно облако, меж стен клуба. - И жила одна девушка, которая знала, что не сможет найти покоя ни в одно из времен года. Жизнь её превратилась в тягость, одиночество было единственным спутником, а мечты угасали час за часом. Тогда он отправилась далеко-далеко, до самого края моря.
На западном берегу нашей страны лежит скала, зовущаяся Утесом Слез, что вечно собирает бури. Волны бьются о его выступающие камни, и чайки кричат своими пронзительными голосами, рея над пенной водой. Там девушка спела песню громовому дракону, и бросилась со скалы. Одни говорят, что её тело разбилось о камни, став лишь кровавой пенок на закате. Но иные верят в то, что падение вниз иногда превращается в полет.
Голос Ночной обретал гипнотическую глубину, становясь тоньше и пронзительнее. Словно ветер, просачивающийся в узкие щели меж каменных утесов. Двигались тонкие пальцы, и музыка звучала тенью того, что грядет: как тучи, возвещающие приход дождя.
- Рассказывают, что если прислушаться к пению ветра возле того утеса, можно услышать рев драконов и взмахи их крыльев, сеющих грозу. И смех той девушки тоже слышится в ударах волн, будто она не упала, а была подхвачена и унесена в серебряных вспышках молний. С той поры к утесу приходят одинокие молодые девушки и поют песни драконам, которых никогда никто не видел. Для того, чтобы дали им силы жить. И для того, чтобы позволили с честью звать свою смерть, когда придет их час.
Они чтят правильную кончину, подумал Рай. Чтят, не зная о колесе кармы, и в то же время посвящая её свои легенды.
И Герхард, слушая эту историю, узнал в ней отголосок той тоски, что послышалась в начале их беседы. Приходила ли Кира на Утес Слез? Он почти не сомневался, что да.
- Сегодня, - взгляд винландки обошел своих немногочисленных слушателей и тени в зале, - я буду петь драконам. Я буду петь смерти, забравшей Линду Строуд, и я буду звать Хель на наш вечер памяти. Я стану Линдой Строуд, и спою о её боли, которой не нашлось ни места, ни понимания. Я спою драконам, потому что люди, убившие её, не достойны песни.
Арфа заиграла, задрожала, словно паутина, в перебирающих пальцах. Голос Киры стал пронзительнее, острее, обретая тот самый надлом, которую могла испытывать Линда, скрывающая от каждого частицу пропитавшей её последние дни лжи.
Ни земли, ни воды, ничего…
Замела метлой белый свет пыль…
И страшиться теперь одного -
Как не стала бы небылью быль...
Кто грядет за пургой
Из обители молний,
Тот единственный мог бы
проникнуть за край.
Так приди из-за гор,
Из-за гневного моря,
И у этого мира ее забирай,
И навеки ее забирай.
Девушка пела что-то винландское, рок-фолк, потому что ирландскую музыку Тоби часто слышал. У любителей дня Святого Патрика и пива она была более плясовая, а здесь потянуло чем-то мрачным, отчаявшимся. Под стать северному соседу США, полному долгих ночей и холодных сердец, погруженных в прошлое...
Коли в жизни далекой другой
Князь серебряный был бы мне мил,
Он ходил бы студеной рекой,
На уздечке бы солнце водил,
На узде золотой…
Забирай! Забирай!
Пропади оно пропадом!
Звенит на ветрах из травы тетива -
Забирай! Забирай!
Крылья вспыхнули золотом,
Да остались в крови рукава…
Сейчас Кира уже не просто пела, хотя странный ритм и ставшая стремительной игра на электроарфе были пронизаны мелодичностью. И не кричала, ведь голос, полный надрыва, все же оставался тих. Она выворачивала наизнанку, раскрывала собственную душу, и Герхард отчетливо чувствовал это. Как и то, что единственное светлое пятно на сцене словно дрожит перед надвигающейся темнотой. Кира пела драконам, но отвечал ей мрак, и где-то рядом электроарфе акомпонимировал шелест мокрой листвы.
А за морем на черной скале
Змей серебряный кольца плетет,
Самоцветы горят в серебре,
Змей крылатый желанную ждет,
Он свою нареченную ждет,
Обреченную ждет...
Забирай эту ложь,
Горе, нежить и небыль,
Я стеклянный сосуд со свечою внутри;
Мы отвержены - что ж,
Упади же из неба
И у этого мира меня забери,
И навеки меня забери,
Слышишь, в небо меня забери. (с)
Что-то тихо зазвенело там, где зеркала отражали блеск сцены.
Нечто шагнуло из теней, преодолев границу мрачных отражений. Надвигаясь, словно мотылек, подхваченный ветром, в сторону манящего света и полного боли пения. Черное пальто, болтающееся над грязными, покрытыми коркой земли ногами. Руки в рваных рукавах, скрытые тем же болотным налетом. Шарф, плотно замотавший лицо...
Глаза Тобиаса широко раскрылись. Тамил, спрятавшийся за занавеской, ощутил, как плотная волна запаха сырости заполняет все, вытесняя остатки свежего воздуха. Герхард смотрел на единственное, что сжимала сложенной клешней грязная рука - болтающийся на оборванной цепочке медальон.
Бледное лицо выглядывающего из-за стойки Фрэнка казалось белее мела. Пистолет в широкой руке, однако, не дрожал, следуя за гостем. Кира продолжала играть затихающую мелодию, неподвижно глядя перед собой, но Герхард видел, как окаменело её лицо. Старый миф пришел в жизнь винландки, и стекающий по щеке пот был отчетливо заметен в ярком свете.
Шаг - существо исчезло. Свет мигнул, угасая, но в проникающих с улицы лучах октябрьского дня было видно, как черный силуэт уже стоит за спиной Ночной. Рука наемницы коснулась ножа, скрытого в рукояти арфы...
Существо подняло кулон на обрывках цепочки, словно собираясь надеть на девушку.