***
Следующей ночью на ужин была тушёнка из чечевицы – я несколько месяцем заигрывала с вегетарианизмом – но я снова проголодалась около восьми часов и съела разогретого в микроволновке сырного хлеба. Потом я спустилась по лестнице и глянула на машину.
Это был в основном мой компьютер, хотя туда также вошли части научного калькулятора, пять мобильных телефонов и что-то органическое. А, да, крысиные мозги.
Монитор, освещённый пыльным светом вестибюля, был уродливым и макаберным, предатавлял нескладное и ассиметричное зрелище, искаженное красными диодами и аналоговыми часами, которые я разобрала на датчики; но в бестенном флуоресцентном свете машина выглядела нелепо, как плохой поп-плакат. «Безумная наука Nr. 1.» Она была уродливой, но она гудела электрической жизнью, и я любила её. Я провела по ней рукой, дважды щёлкнула по файлу, который я вчера написала, выучив основы Паскаля, Лиспа, и немного Python – а теперь чуйствовала, как шумит информация, ворочаясь в нёдрах машины.
Что она будет делать? Я всё ещё не знала. Будет ли она отвечать на вопросы, как какой-то оракул эллинов? Я вспомнила ранние истории о компьютерах, прежде чем они были в каждом доме, как люди представляли/воображали их акведуками в какой-то идеальный мир абсолютой логики и правды, приборами, которым можно было доверять, что они ответят с абсолютной точностью. Могла ли эта...штука...достичь этого? Говорила бы она со мной? Сказала бы она, что мне делать? Сказала бы она, что мне сейчас делать?
Потому что это был важный вопрос. Моей секретарше, чье имя уже не важно, пришлось вызвать полицию. Я ей, по моему, никогда не нравилась, и когда она увидела, что я пришла, шатаясь, в 10 часов, в той же одежде, что и вчера, с прядями волос на всём лице, я почуйствовала её глаза у себя на спине. Мне удалось успокоить полицейских после того, как я кинула в пациента DSM-4, но я знала, что мне пора уходить.
Ну вот и я.
Я услышала, как открывается дверь и схватила отвёртку – самый опасный предмет в комнате. Я узнала шаги др. Клайвера, но это меня не успокоило. Я мыслила ясненее, но страх и гнев на возможность открытия оставались.
«Ну вот и мы,» сказал др. Клайвер из-за угла, повторяя мои мысли.
«Что я наделала?» спросила я. Я взгянула на машину и мне стало дурно.
«Ах, да не начинайте же!» сказал старик. «Вы ведь никаких важных законов не нарушили.» Он шагнул за угол. Он был теперь ясен, кристально ясен, его глаза были как сигареты во тьме, только синие. «Я сомневаюсь, что Ваша машина сможет ответить слишком много маленьких тайн жизни.» Он изучал её, повернув плоский монитор к себе. «Но она думает.»
«Думает?»
«Боже мой, девушка, Вы даже не представляете, что Вы сделали. Думает. Мечтает. Создание – ужасная ответственность. Она будет Вас ненавидеть, как бы она ни чуствовала ненависть.» Он провёл тонким пальцем по корпусу ЦПУ. «Жизнь,» сказал он, и указал на машину. Вот что оно, подумала я. Что я наделала?
«Вы действительно здесь что-то создали,» сказал др. Клайвер. «Спасибо.»
«Спасибо?» Я всё ещё звучала как психиатр, повторяя реч других как программа «Элиза».
«Я говорил Вам, что я чуйствую этот свет втутри меня, как он давит, пылает. Я так устал, др. Ибанес. Я был рассержен. Взбешён. У меня не было наследия, ничего, что я мог бы передать(???).» Его рука схватила край стола из ДСП, свипо вцепилась в него. Он был таким худым; я боялась, что он потеряет сознание. Но приступ прошёл. Гнев прошёл. И его лицо снова было спокойным. «Я не был готов уйти, доктор. И знаете, я тоже работал.»
«Вы говорили что Вы освоили все...все Аксиомы,» сказала я. Нужно было так много узнать. Моя голова болела от невежества, нужда знать сокрушала меня.
«Да, да,» сказал он. «Доктор Джонас Клайвер: один из величайших. Но чего достиг доктор Джонас Клайвер в своей долгой, грустной жизни? Ничего. Ничего. Жизнь, полную ненависти и презрения. Но я всё ещё хочу больше. Больше чего? Просто...больше. Что-то должно быть. Какая-то цель. Какоя-то значимость. Боже мой, во всём этом должен быть какой-то смысл. Я видел, как мои друзья умирали, как сделанные нами ракеты падали гнить на поля в Огайо или Украине. Зачем это всё?»
Я не могла ничего сказать. Я поняла, что боялась этих ярких глаз на этом узком лице.
«Вы больны,» осмелилась я.
«Ха, нет.» Ужасная улыбка. Жёлтые зубы. Старик, старый и пустой. «Не болен, ещё нет. Собственно, болен головой, но и Вы тоже. Этот раскалённый цветок растёт и в Вашем мозгу, давит Ваш череп изнутри. Но моё тело здорово. Хотя он почти сбежал. Он почти выбрался у меня из черепа. От меня мало осталось. Оно всё вызженно. Боже мой, я и не знал, что свет может жить и мечтать.»
Он опять прикоснулся к ЦПУ. Серое вещество в маленьких склянках от Пирекс задрожало.
«Так что спасибо, доктор Ибанес,» сказл он, «потому что я ещё не закончил, и Вы создали средство моего побега. Я так тяжело работал. Так многие умерли прежде чем я научился сохранять интеллект и свет гения за пределами физического тела. Моя мастерская – в скотобойне. Мёртвая кожа набралась под моими ногтями, и я её всё время чую. Я боюсь, что другие её тоже чуют. Чуете ли Вы эту гниль? Но скоро я избавлюсь от этого – благодаря Вам. Конечно, мне потребуется время, чтобы окрепнуть. Время, пока я...ну, у Вдохновлённых всегда был дефицит доверия.»
Мои колени ослабли, но когда он достал маленький серебрянный бластер-пистолет, я почти рассмеялась. Он был похож на игрушку.
«Глупо, я знаю,» сказал он, и на омерзительное мновение мы разделили нашу радость. «Я всегда отставал от моды. Но Вы умрёте, доктор. У меня не было времени внести поправки. Будет больно. Мне жаль.»
Он пошатнулся, но только на миг – я не успевала отреагировать. Он был таким усталым. Нет, не усталым. Какие жестокости совершил он в последние недели работы? Когда он спал? Даже я спала, хотя сны часто были хуже работы. Нет, погоди: когда он ел? Он сказал, что не болен. Нет. Он не ел. Он морил себя голодом. Может, часть подготовки к его превращению? Нет. Чистое безумие, отчаяние, мономания. Его глаза смотрели на тот идеальный свет, не на этот мир.
«Сначала расскажите мне побольше,» сказала я. Я пыталась не закрыть глаза, потому что я знала что иначе почуствую жгучий жар этого глупого маленького пистолета.
«Почему?» спросил он.
«Потому что Вы мне должны,» сказала я, кивнув в сторону машины. «Потому что...я сделала это...»
Итак, мы говорили допоздна. Мы говорили о Штурмах Мании, бушующих по миру; о тене-жизнях манов, живых существ, порождённых Манией; о том, как чудеса вянут перед лицом настоящей науки, распадаются на бессмыслицу и дымящие руины; о чустве Обязанности человечеству, сдерживающем пылающее Вдохновление гениев; о том, как за жизнь др. Клайвера одно нарушение за другим соскоблили это чуство долга, позволив чистому и раскрепощённому(???) гению озарить каждый угол его разума, выжечь напрочь человека, который там был.
В конце концов, больше сказать было нечего. Наступил рассвет. Др. Клайвер поднял свой маленький серебрянный пистолет – вдруг его глаза стали стеклянными и тухлыми.
«О нет,» сказал он.
Пистолет упал из его руки. Я подобрала его и положила на соседний стул.
«Немногое мешает мне распасться на куски,» сказал др. Клайвер. «Только этот...этот свет. От меня мало что осталось, др. Ибанес.» Он шагнул к машине, но его колени подкосились. Худая рука потянулась и схватила край стола, и так он и повис на коленях, пялясь этими слишком яркими глазами на бессмерите, которое ожидало его в сделанном мной чуде, в милиметрах от досягаемости.
«Вы разрущили себя,» сказала я. «Поглотили себя. Слепой безумец. Я не знаю всего, что Вы сделали, так что я всё ещё могу Вас жалеть.»
«Так много света, » сказал он. «Так мало меня осталось. Так мало осталось Джонаса Клайвера. Я хотел строить ракеты. Я изучал математику. Так любил её. Ходил в Парк Блетчли. Сражался...с остатками Лемурии. Увидел Луну. Марс. Я был тут, когда Марс пришел по нашу душу. Тогда я ещё был цел. Не так, как сейчас. Вы – настоящий доктор?»
«Да,» сказала я.
Он улыбнулся. «Я так и не...»
Он тут и остался, на коленях, но он был мёртв.
Я плакала, совсем по-человечески, и свет в моём черепе тускнел. Я подумала, что могу потушить его, как годы назад. Я ещё могу уйти проч от всего этого. От всего этого отвратительного великолепия.
Я глянула вниз на мертвеца. Он жил такую жизнь – и так она кончилась, безумием и лишениями. Он был таким худым. Почти лысым, голова его сморщилась, только череп и тонкий слой кожи.
Я перевела взгляд от его головы к контейнерам Пирекс, к большим, ещё не использованным. Мне было так жалко терять эту память, дать этому разуму кануть в Лету. Если бы я могла сохранить хотя бы малую часть этого...В подвале была пила.
Возможно ли это?
Погоди, нет. Боже мой. Как я посмела даже думать об этом? Правильно ли это? О чём же я думала? Могла ли я? Правильно ли это?
Я улыбнулась.
Возможно ли это?
Свет внутри меня продолжил сиять.
