Печать

[Руслан]

Он пел о бастионах тьмы,
О боли, пытках и цепях,
О страхе, ужасах тюрьмы,
В полях белеющих костях.

Они завершили вой незадолго до рассвета.
Следовало спешить, пока ненавистное солнце не взошло, разрушая с трудом проведенный обряд. Две жертвы подточили оковы спящего в недрах бесплодных земель. На вершине небольшого холма, где свершилось действо, ни рос даже неприхотливый кустарник.
Все живое избегало снов заточенного, что иногда напитывали воздух, проливаясь дождем безумия и смерти.
Зверь и человек отдали жизни в мучениях во славу Пожирателя Небес. Первый был старым волком, едва раздразнившим голод существа, что помнило совсем другой мир. Второй вселил в него неуемную ненависть к расползшимся по поверхности планеты двуногим.
Нужен был ещё третий – потомок от потомков Того, кто заточил пленника. Дух наложил цепи, кровь их снимет. Древний закон инстинктивной магии, что знали собравшиеся. Тайны явились им во снах, в бредовых видениях, полных сладкой плоти и предсмертных криков.
Вой смолк. Третьего выволокли, нагого, всего спеленатого серебряной цепью. Жуткое клеймо, похожее на схематическое изображение многоножки, не желало сходить с его широкой груди.
Обреченный молчал. Не просил о пощаде, не рвался в путах. Видимо, он слишком хорошо знал их силу. Просто смотрел так, что ни один человек не смог бы встретить его взгляд и не содрогнуться.
Но мучители никогда не были людьми.
- Все кончено, Крейг, - сказала их предводительница, переводя дыхание. Пот покрывал острое, но не лишенное привлекательности лицо, стекал по тонким и сильным пальцам. Вой не давался легко… особенно в обличье человека. Но это было одной из тонкостей обряда, которой невозможно пренебречь.
- Сегодня ты умрешь во славу Сорифьюдж, Азиза-Рихью, Дет’джа-Маджелле.
Пленник невольно вздрогнул. Нет, его не пугала собственная гибель, хотя она была камнем, что сталкивает лавину. Третья жертва – он знал обряд – и на волю вырвется ужас, способный сокрушить любой из человеческих городов, как трухлявый пень.
Но настоящий страх вызывало третье имя. Первое прозвучало на языке людей, второе – на Первом Наречье. Мало кто знал, откуда взялось последнее, но Кренстон Крейг за последние тринадцать лет сумел найти ответы. Не слишком подходящее занятее, он ведь был не Итуэром, а Раху, но кому дано выбирать свою судьбу?
Третье имя прозвучало на языке мертворожденных звезд.
Жаль, но теперь все его знания бесполезны. Стая мертва, сейчас погибнет и он. Даже старого соперника и когда-то друга не предупредить. Они оба ошиблись, но его платой будет всего лишь мучительная смерть.
То, что ждало Отто и его дочь в конце вымощенной Пророчеством дороги, было куда страшнее.
…Когда в руках женщины появился серебряный нож, Крейг дернулся всем телом. Щелкнули зубы… но печать и цепи не дали им обрести свою убийственную мощь. Он не мог превратиться и умереть в бою, не мог сомкнуть клыки на горле торжествующего врага.
Он лишь наделся, что выдержит боль достаточно долго, чтобы Фенрис мог гордиться своим сыном…
… Зеленое пламя разгорелось в луже пролитой крови. Женщины торжествующе подняла окровавленное лезвие, глядя на то, как Пламя Погибели пожирает останки третьей жертвы. Сейчас они походили на кусок нашинкованного мяса.
- Мы поем хвалу тебе, Сорифьюжд, Владыка Насилия, - закричала она светлеющим небесам на Первом Наречье. – Пробуди своего слугу, спавшего тысячи лет, и пусть небо завопит в бессильной агонии!
Пламя разгоралось все ярче, когда они возобновили свой вой.

[Руслан]

- Перемены… - пел ветер, набирающий силу над колдовским огнем.
- Страдание… - стонало небо, предчувствуя возвращение своего палача.
- Завершение… - вторила межзвездная тьма, глядя на обреченный шар в своих руках.
И даже солнце не торопилось взойти, словно не желая быть свидетелем этого дня.
Вой достиг апогея и сами земные недра содрогнулись от высвобожденной мощи. Эту дрожь не ощущали сейсмометры, но не нашлось ни одного спящего в радиусе тридцати миль, чьи сны не обратились бы в кошмар. Многие из числа людей и животных умерли, когда стальная хватка незримых клыков сомкнулась на их странствующих по землям грез душах.
Пожиратель Небес пробудился.
Заточенный Отцом Волком, скованный ударом его лапы, он вновь распахнул свои крылья.
Духи Хисила умирали, стоило взгляду исполина коснуться их эфемерных тел. Небо стремительно заволокло тучами, но гром над пустыней не мог сравниться с той бурей, что бушевала в Царстве Теней.
И лишь узоры зеленого пламени, словно живые, обвили стаю Детей Многоножки, уберегая их от ярости пробудившегося монстра.
Поток бесформенной, но разумной силы ударил в небеса, и они застонали от боли. Незримый в мире людей, но этого не менее опасный, Пожиратель какое-то время кружил над холмом, стягивая к себе Эссенцию уничтожаемых духов, а затем медленно двинулся прочь, оставляя сплошную черноту грозовых туч.
Он чувствовал более сладкую добычу. В городе под названием Гнаш-Таун, но его древнему разуму были чужды понятия городов и обозначающих их слов.
Стая ощущала его исход, пока злобная сила не отдалилась на пару миль. Пламя Погибели погасло, выполнив свою задачу. Лишь горстка пепла отмечала место страшного жертвоприношения.

[Руслан]

Танцующая со Смертью хищно потянулась, сбрасывая надоевший Хишу. Она встала во весь рост Далу, подзывая стаю коротким рыком.
Четверо, оставшиеся в теле людей, окружили вожака. Трое мужчин и одна женщина.
Первым был крепыш с короткой, выкрашенной в красное стрижкой. Его звали Джек, в честь знаменитого Объезженного Потрошителя, а настоящее имя давно забыл даже он сам. Среди Детей Многоножки имя этого мужчины было Лезвие, и коллекция фетишных костяных ножей под курткой оправдывала его. Не было хитростей, на которые не шел Джек, родившийся под Покровительством Иррака.
Второй носил длинную бороду и спутанные волосы, а мотоциклетный жилет на голом тело едва скрывал бугрящиеся мышцы и грязную кожу. Несло от него, как от давно нечищеного сортира, но те, кто презрительно морщили носы вблизи бродяги, заканчивали свою жизнь в виде шести, а то и восьми частей. Кэррол – Мясник, Раху их племени, который верил лишь в свои когти – и они его доселе не подводили.
Саму Альфу звали Анной, Танцующей со Смертью, потому что, доказывая верность Архитектору Насилия, она трижды обманула его Осквернителей, рискнув собой там, где другие бы полезли в безнадежную схватку. Непререкаемый авторитет вожака заслужила не только умением вкладывать всю веру в свои действия, что характерно для любого Кахалита, но и тем, что в искусстве пыток её обучали Хисим Безумной Боли, Отчаянных Мучений и Наслаждений Страдания. Обучали на её же теле, все трое сразу, ибо Азиза-Рихью не любит слабых и тяжело заслужить его милость.
Вторая была почти девчонкой, перешагнув порог семнадцатилетия всего две недели назад. По трем штатам она оставила след из изуродованных дальнобойщиком и сутенеров, пока сама Многоножка не указала ей путь. Никто не знал, как звали её раньше, ведь любой вопрос о времени до Первого Превращения вызывал Смертельную Ярость в той, кому стая выбрала имя Ночной Цветок. Она и была им – цветком, чей запах будит темноту человеческой и звериной души и чей нежный аромат ядовит. Духи Безумия и Ненавистной Памяти окружали её, Итуэра стаи, которую никто не учил тайнам Тени. И все же Ночной Цветок знала много того, чего не должна была знать.
И был ещё один…

[Руслан]

Она начала отдавать приказы, и тихие слова не слышал ни один из духов, которым повезло уцелеть после пробуждения Идигам.
- Пойдешь в город и вынюхаешь их кровь, - сказала Альфа Джеку. – Передашь для Крыльев Смерти подарок.
В её окровавленной ладони лежала единственная часть, которую не поглотило пламя. Ухо Крейга с фетишной серьгой.
- Раздавим их дух, - хищно улыбнулась Танцующая со Смертью. – Пусть чуют наш запах, пусть ждут удара, пусть воют от страха в своем логове.
Стая дружно засмеялась. Где-то на границе между светом поднимающегося солнца и ночной темнотой к их смеху присоединились щелчки жвал Многоножки.
Вожак посмотрела на Ночной Цветок и Мясника.
- Бегите через пустыню, найдите тех, кто услышит о падении Покрова. Пусть знают, что Койот слаб и его дети уже не те. Расскажите духам, как они пробудили своей глупостью Пожирателя Небес. Надеться немало желающих отнять Кровавую Скалу у этой стаи…
Названные Уррата провыли в согласии.
- А ты, - обратилась она к последнему, – обратись к Крысиному Роду. Они ненавидят и боятся нас, но ждут пророчества куда больше, чем сама Ласточка. Скажи, что время пришло. Напомни, для чего Великая Мать позволила им ходить её тропами.
Вскоре она осталась одна. Анна стояла на изуродованном холме и с закрытыми глазами слушала удаляющийся рокот Пожирателя Небес. Впервые за много лет женщина-Уррата, утратившая душу, была по-настоящему счастлива.
Люди бы выразили это состояние фразой: «когда в тебе говорит Бог, другим лучше помолчать»…

[Руслан]

Двое говорили в царящей над пустыней тьме. Некому было подслушать пару Уршул, потому что человек бы не понял Первое Наречье, а духи бежали прочь от странных собеседников.
Рядом стоял простой фургон с облупившейся краской. Дети Многоножки не нуждались в комфорте, а Сурифьюдж учил, что в каждом страдании есть свой урок. Тем не менее, бежать по пустыне было глупо, и транспорт ждал своих хозяев, окруженный мороком ритуала.
Они находились с противоположной стороны города, в десяти милях от его крайних домов.
Стая ждала, пока вожак и Бета решат, что делать дальше. Все они резвились от радости – первая часть плана удалась.
Однако Анна эту эйфорию не разделала.
- Отто увезет девчонку и остальных, как только поймет, кто идет в город, - сказал она Безымянному.
Её лапа, клык и временами любовник – Гончие Погибели переступали все законы, кроме тех, что устанавливали их повелители – неопределенно зарычал.
 - Мы их не выследим, если будет торчать здесь.
- Терпение, - оскалилась Танцующая со Смертью. – Зачем идти по столь трудному следу? Лучше пойдем за теми, кто охотится за ребенком.
- Крысы сделали свое дело, - Безымянный поднялся, разминая затекшие лапы. – Весть пойдет к другим пометам, весь о той, что породит новых Шасра. Они такие тупые, эти Бешилу.
- Пусть верят, во что хотят, хоть в возвращение Крысиного Короля, лишь бы это помогло нам – Анна понюхала воздух, идущий со стороны города.
 Оба некоторое время молчали.
- Ласточка перехитрила нас, - продемонстрировал клыки Безымянный. – Накормила собой Идигам и он теперь уснет.
- Да, - признала Анна, - этого я не ожидала. Думала, что для Хисим их бессмертные жизни – это все.
- Но она не умерла…
- Не умерла, - от гнева у предводительницы даже шерсть дыбом встала, - как все ловко продумано. Выпей Пожиратель Небес даже последнюю каплю её Эссенции – все равно не умрет. Иногда я думаю, не правда ли Гея ей помогает.
Безымянный тявкнул, что должно было означать неуверенный смех.
- Ты же не поверила в пророчество, Дал’туджсу?
Дал’туджсу – дарующая боль. Имя на их тайном языке. Языке, на котором мертвые дети богов навевали свои сны.
- Только люди могут верить в то, что сами придумали, - Анна побежала к фургону легкой рысью, показывая, что разговор окончен.
Безымянный смотрел её вслед, и его пасть кривила странная ухмылка.

[Руслан]

Обитатели фургона остановились на короткий ночлег ещё до рассвета. Джек и Безымянный в Урхан обнюхали каждый камень, чтобы убедиться в отсутствии чужих следов, пока Анна выслушивала донесение шпиона.
Среди Хисим хватало тех, кто готов был переметнуться к любым хозяевам, лишь бы ему дали Эссенцию. Бывшие союзники стаи Койота исключением не были.
Остальные уже заснули чутких сном, свернувшись тесным клубком в недрах фургона, когда  Танцующая со Смертью и двое мужчин обсудили новости.
- Жаль, драку не увидел, - вздохнул Джек. – Всегда хотел посмотреть, как Чистым отрезают их хвосты.
- Отдали одного за целое логово Бешилу – это не драка, - мрачно посмотрел на него Безымянный. -Так они ещё, чего доброго, прикончат и девчонку и её охрану раньше времени.
- Боишься, что не успеешь её трахнуть в купели? – оскалился красноволосый убийца. Безымянный низко зарычал, превращаясь в Далу. Джек не отстал и двое созданий войны и порчи замерли, готовясь дать дорогу нарастающей ярости.
- Хватит! – Анна-Уршул встала между ними и пристально посмотрела в глаза каждому. Оба потупились от гнева вожака, но принимать прежний облик не спешили. – У нас есть цель, забыли? Пока не исполнена – никаких боев, если не хотите бросить мне вызов.
Видимо, Танцующая со Смертью пользовалась достаточным влиянием, чтобы оба Уррата тут же стали Хишу.
- Не здесь и не сейчас, - огромная волчица ещё раз посмотрела на своих соплеменников. – Помет Бешилу в Гнаш-Тауне уничтожен и Чистые будут ещё злее. Теперь они станут мстить беглецам за своего.
- Если не догадаются… - недовольно отвернулся, не в силах выдержать её гнев, Безымянный.
- Не догадаются, - веры в голосе Альфы хватило бы на четверых. – Они идут убивать и наше дело – вмешаться, лишь когда останется одна девчонка. А потом…
Женщина не договорила, но Гончие Погибели и так знали, что произойдет после.
После настанет время им сыграть в игры богов. Пророчества можно создавать и на ходу – с силой Колыбели Жизни.

[Руслан]

- « Напоминаем, что со слов местных свидетелей в перестрелке замешаны приезжие. Трое мужчин разного возраста, белые, с ними девочка предположительно четырнадцати лет. Очевидцы утверждают, что  все четверо были ранены и полиция уже связалась с пунктами продажи медикаментов и больницами. Разрабатывается версия, что возможные преступники прибыли из Гнащ-Тауна, где сейчас работает следственная группа. Напоминаем, что наших журналистов до сих пор не пускают на место взрыва, где проводиться экспертиза найденных останков. Полковник Конрад, приглашенный  консультантом, отказался признать интерес военных к данному инциденту и заявил что это, как и слухи о причастности офицеров его ведомства к цитируем «Выдуманной сторонниками теории заговора группе особого назначения «Валькирия» - всего лишь заявления некомпетентных особ». Мы будет держать вас в курсе всего происходящего, а пока прослушайте приметы подозреваемых…»
Мясник громким щелчком отключил радио. Лениво потянулся, словно сытый кот.
- Собака лает, ветер веет. Надоело этот бред слушать.
- Так не слушай, - отозвался Безымянный. – Цветок вернется  - и отчалим.
-Убить бы кого, - проворчал Мясник. – Может, мотнемся к копам, порешим парочку? Как в Нью-Йорке?
Безымянный пару секунд обдумывал все перспективы такого времяпровождения и со вздохом покачал головой.
- Анна яйца оторвет. Слышал же, сказала сидеть на своих хвостах и не дергаться.
- Мы, блин, как гребанные хиппи, - Мясник сплюнул. – Катаемся на сраном фургоне и нихрена не делаем.
 - Зато все сделают за нас, - ухмыльнулся Безымянный. – Политика, брат.
- Политика – псам, - Мясник облокотился на борт фургона. – Бля, жарко-то как. Пришить бы кого, может попустит…
… В тридцати шагах от них Джек и Анна смотрели, как в их сторону по холму плавно спускается волчица. Даже отсюда было видно, что в пасти у Ночного Цветка – долгожданная добыча.
- Не понимаю, почему просто не поехать следом, - Джек подбрасывал нож, то и дело специально подставляя ладонь под лезвие. Порезы были крошечными и затягивались мгновенно. Анна до такой ерунды не опускалось – посвящение на службу к Сорифьюдж  наполнило её болью на многие десятилетия вперед.
- Потому что следом за Отто и так будет гонятся толпа народа. Полиция, другие Уррата.
- Наши любитель динозавров внезапно отрастили крылья? – Джек провел по красным волосам ножом, словно расческой. – Они же пешим ходом идут?
- Ржавоптах передал, что они послали весть другим Чистым, - Анна не относилась к тем вожакам, что держали все планы в тайне от своей стаи. Пусть связывающие их узы никто не назвал бы нормальными, они все равно оставались семьей. – Отто перехватят по пути.
 - А нам это надо? – мужчина смотрел, как волчица одолевала последние ярды. – Если девку прихлопнут, как муху – какой нам с этого толк?
- Не прихлопнут, - отмахнулась Анна. – Ласточка не позволит. Пусть тратит свою силу на других придурков. Главное, чтобы в Скалистых Горах она не смогла вмешаться.
В мыслях Танцующей со Смертью это была самая ненадежная часть плана.  Кидать вызов Воплощению в прямой схватке было глупо. Тут и Архитектор Насилия не станет их защищать – впрочем, он и раньше не был особо щедр.
Больше всего Анна жалела о потери десятка Осквернителей. Именно они связали стаю Крейга боем, исчерпали их Эссенцию и дали им бескровно взять жизни всех врагов. Кроме самого Кренстона, который был нужен им живым.
Однако Раху оказался не таким уж дураком. В стае были фетиши, заготовленные ритуалы и дары, отнявшие жизнь и Эссенцию у семи духов. Трое перерождались в глубинах Хисила, но не было гарантии, что они вновь покорятся старым клятвам.
Поневоле приходилось использовать предателей. Впрочем, дальше, в чужой Тени, где были свои духи, Ржавоптах мог закончить свой полет в чьей-то утробе. Анна в душе желала ему именно этого – хуже обычных Хисим были только Хисим-перебежчики.
Ночной Цветок перекинулась на ходу, за пару шагов. Утонченная, она могла зажечь желание в большинстве встречных мужчин, чем и развлекалась время от времени.
В ухоженных, несмотря на постоянные путешествия, ладошках лежали остатки одежды, пропитанные кровью.
- Кровь и вещь их вожака, - нежный томный голос девушки не вязался с теми злобными искрами, что вспыхивали сейчас в глубине её глаз.- У гор я проведу ритуал и возьму след.
Анна кивнула. Да, все шло, как и было задумано. Бешилу с их жутким даром мертвы, сыграли свою роль. Четверо погибли. Обреченный волк ведет бесполезный груз в виде дочки и двух Волкокровных прямиком в капкан.
- Едем напрямик, - развернулась она в сторону фургона. – Пусть петляют, как зайцы, если захотят. Гор нашей добыче все равно не миновать.
Через пять минут фургон и его страшные обитатели тронулись в путь.

[Руслан]

Анна устало опустила голову на руль. Немного сна. Всего самую малость. Правда, там опять ждут кошмары – но к ним она давно привыкла.
Кошмары составили неотъемлемую часть службы Малэджин Инкарна. Каждую ночь одно и то же – её испытание, её боль. Легкая, на самой грани пробуждения – но неизбежная.
Сорифьюдж назвал бы это милостью. Танцующая со Смертью считала, что её повелитель видит мир настолько по-своему, что даже не стоит пытаться найти общие точки соприкосновения. Куда проще было выполнять поручения и не думать ни о чем.
Но она все же задумывалась: в застывшие тихие часы, когда луна светила в лобовое стекло уснувшего фургона.
Стая свернулась в салоне, тесным клубком прижавшись друг к другу. Вожак больше всего хотела сейчас влиться в это переплетение тел –  единственных существ, которых хоть немного ценила в бессмысленной и холодной вселенной. Даже демонам нужно тепло родственных душ.
Но Альфа иногда должен быть один. Особенно если в сердце его сомнения.
Что-то шло не по плану. Вмешался третий игрок.
Анна думала, что знает все о Пророчестве. Как не парадоксально – благодаря Крейгу.
Восемь лет назад она впервые услышала о Гнаш-Тауне, куда закрыт путь другим оборотням. Услышала, пожала плечами и выкинула из головы. Ей не было особого дела – мало ли какие духи покровительствовали местным. При кочевой жизни такой ритуал Детям Многоножки не нужен. Потом пришли слухи, что ещё одна стая ищет любые вести о так называемом Пророчестве.
И тут вмешался Архитектор Насилия. Приказ был прост - докопаться до правды.
За три года Дети Многоножки убедились, что ни духи, ни Уррата понятия не имеют ни о каких грядущих переменах в своей жизни. Походило на то, что стаю в Гнаш-Тауне просто использует ушлое Воплощение.
Однако она не привыкла недооценивать возможных соперников. Раз в пророчество верили – значит что-то за ним стояло. Вряд ли бы Ласточка, пусть и Воплощение, смогла пустыми словами обмануть пятерых оборотней. И Покров для чего-то держала.
Уже в последний год, когда Гончие Погибели знали о последователях Койота едва ли не больше, чем те – сами о себе, ответ нашелся.
Помог им в этом один мятежный дух, которого удалось завербовать. Ржавоптах превратился в Магат и старые клятвы утрачивали силу с каждым его изменением во что-то среднее между стервятником и ржавчиной. Хисим нужно было покровительство, если со стаей что-то случится – таких, как он, ненавидели многие духи. С этого и начались плодотворные отношения новоявленного шпиона и Многоножки.
Внезапно стало холодно. Анна невольно прикоснулась к сумке, где лежал серебряный кинжал, маня обещанием покоя.
Эти мысли были только её. Страшные мысли о поражении. Если – о, только если - они поиграют…
Тогда она убьет всю свою стаю. Попытается убить. Потому что никогда не сможет отдать их  в Залы Дет’джа-Маджелле. В место, где распятые пленники Архитектора Насилия вовлечены в вечный круговорот отравленной Эссенции боли. Где нет смерти, а одно лишь страдания.
Такую неудачу повелитель не простит. Лучше уж умереть от её руки, чем жить вечно в сердце его личного ада.
А потом она убьет себя. Если успеет. Но даже если Осквернители доберутся раньше – лишь бы другие не мучились.
Хорошо понимая суть боли, она не желала её своей семье.
…Ночной Цветок завозилась во сне. Анна убрала руку подальше от укрытого оружия. К счастью, ещё не поздно преуспеть.
Итак. Что они знают?
Ласточка поместила в девчонку свою Эссенцию, как-то слив с её собственной. Очевидно, через смерть матери. Что из этого следует, кроме того, что Сара была круглой дурой? Ничего хорошего – убить Ласточку, пока живет девчонка  - невозможно. Даже Идигам не справился.
Но тогда какого Хисима-Шасу другие Воплощения не сделали то же самое?
На этот вопрос у неё был возможный ответ – Колыбель Жизни. Видимо, в полную силу эффект должен был подействовать лишь после омовения. До этого момента Эссенцию можно извлечь. Или – через неё навредить Воплощению.
Очевидно, остальные выжидают конца шоу. Но у Сорифьюдж есть своя программа, которой не было в сценарии.
Изнасиловав Кристину прямо в легендарной и никем до сих пор невиданной купели, они откроют огромную Рану. Возможно, даже осквернят саму Ласточку. Это будет не просто победой – все остальные стаи Погибели умрут от зависти.
Но новый игрок…
Было ещё чье-то присутствие, ненавязчиво прикрывающее последнего выжившего из стаи. Койот? Воплощение всех Койотов, по легендам, способное действовать через любого духа своего Хорала?
Если так, то дело плохо. По их плану, Ласточка должна была спасать стаю лично, тратя все больше и больше Эссенции. Тогда в горах будет шанс пережить её гнев. Особенно если повелитель все же посчитает нужным защитить свои вложения в успех дела в их лице.
Но Койот… что выкинет этот обманщик?
И что насчет клятвы Геей? Действительно ли эта сила есть? И если да – с чего бы ей помогать Ласточке? Хотя Воплощение дает жизнь всем земным ласточкам... может Гея просто пытается таким способом защитить всех своих тварей?
Вопросы, вопросы... Ни темнота, ни боль не дадут даже малейшую подсказку…
Остается надеется, что она нигде не ошиблась. Иначе… настанет время кинжала…
Злая и измотанная, Анна отправилась в тепло клубка из тел. Думать о возможных неудачах не было ни сил, ни желания.
Горы ждали их.

[Руслан]

"...Я заперта в душе своей,
Я позабыла имена,
Я знаю, где-то здесь есть дверь,
Но мне невидима она.

Сквозь сон я слышу звук шагов
И голос, что меня зовет,
И где-то очень глубоко,
Я предрекаю свой восход.

Войди, войди в мой темный дом,
Зажги свечу, что на окне,
Пусть этот мир горит огнем,
Мы не сгорим в его огне.

Дай мне познать другую боль,
Пусть это даже смертный грех,
Позволь хоть миг побыть с тобой,
Забыв, что я не человек,

Забыв, что я могла летать,
Что неба краски так ярки,
И как приятно убивать,
Одним движением руки..." (с)

Легкий ветерок нежно ласкал обнаженное тело. Анна, вожак стаи, оставившей за собой кровавый след шириной со скоростную магистраль, занималась нетипичным для Гончих Погибели делом.
В частности, загорала нагишом на крыше своего фургона.
Каждая клеточка тела впитывала солнечные лучи. Каждый год лето наступало чуть раньше и длилось дольше. Парниковый эффект, о котором любят кричать обеспокоенные синоптики? Анне было плевать на проблему мировой экологии – на её век хватит, а дальше, если все сложиться, можно даже попробовать сделать службу в качестве верного Архитектору Осквернителя. Были легенды о тех оборотнях, которые стали так сильны, что превращались в Хисим. Возможно, такими были духи предков, иногда посещающие племена.
Перевернувшись на живот, он осмотрела окрестности. Стая бездельничала, опережая добычу на день. Слева высились склоны Скалистых Гор. Зеленая шаль обвивала их каменные плечи и ветер шевелил седые волосы вершин, уходящие в туман.
Где-то там лежала Колыбель.
Разуметься, Анна не была так глупа, чтобы пытаться найти легендарное место первородства. Колыбель укрывали силы столько могущественные, что всего чутья Уррата не хватило бы распутать след. Тысячи, может даже миллионы лет место находилось на границе Тени и Яви, само решая, кого пустить в свои недра. Даже Сорифьюдж не имел ключей к этой древней твердыне…
Мясник и Джек оживленно обсуждали ночное происшествие. Многоножка любила боль своих жертв и по приезду её дети решили почтить тотем свежатинкой.
Она улыбнулась, вспоминаю семью фермеров: всех троих, перепуганных, не верящих в то, что их ждало. Мальчик умер первым, на глазах беспомощных родителей. Она постаралась, чтобы они увидели весь процесс свежевания сына до конца…
Потом наступил их черед…
Мясник до сих пор доказывал Джеку, что ногти надо не дробить плоскогубцами и что раскаленный провод под ними – куда эффективнее. Собрат не соглашался, вспоминая эффективность своего метода в Атланте и Балтиморе.
Проходящий мимо Безымянный покосился на лежащую на крыше предводительницу с едва скрытым желанием. Анна лишь покачала головой. Она была вожаком и сама решала, кому и что давать. Немного подразнить своего любовника не повредит…
Ночной Цветок сидела в позе лотоса, периодически прокалывая большой иглой палец и выводя на камнях знаки Первого Наречья. Игла, ещё помнившая тепло глазницы фермера, могла стать неплохим локусом, если провести все положенные ритуалы.
Тихо, спокойно, будто исход их мисси не решался именно в эти часы.
Ржавоптах, похоже, нашел свой конец. Магата Анне было не жаль, но вот не вернувшиеся Осквернители, которым уже полагалось воскреснуть, беспокоили больше. Похоже, Повелитель желал посмотреть, как она справиться сама.
Не то чтобы она сомневалась в возможности прикончить Отто и двух его Волкокровных дружков, но рисковать в таком деле было глупо. Но раз нет - так нет. Будем обходиться своими силами…
Обхватив худые плечи, она прислушалась к работающему в салоне радио. Как обычно, сначала звучали региональные вести, а затем вопросы касались дел мирового сообщества. Танцующая со Смертью всегда любила выискивать недосказанности в словах дикторов, создавая собственную картину торжества Повелителя.
Так и сейчас. Очередная бойня в Лос-Анжелесе, где попытались запретить геям пользоваться общественным транспортом. Взрыв туристического автобуса в Бостоне. Воспитательница, накормившая крысиным ядом целый садик в Нью-Джерси. Вспоминали застреленного осенью подростка-маньяка в Новом Орлеане, на счету которого оказались и сотрудники ФБР. Про него она уже слышала не раз, но репортерам правилось возвращаться к этой теме целый год – если бы одна из убитых девушек не была племянницей начальника местного отделения ФБР, его бы не искали пару месяцев. Жаль, такой талант пропал…
Анна и сама за последние годы оставила немало трупов и знала, что пока убийца держится в тени – обнаружить его практически невозможно. Не сейчас, когда каждый день кого-то режут и насилуют на городских улицах. Разве что у твоей жертвы будут хорошие связи.
Прячь жестокость от чужих глаз – так учил Сорифьюдж и она не сомневалась в правильности этого изречения. За закрытой дверью можно позволить себе любые зверства.
После шла международная сводка. Тоже ничего нового: тридцать семь новых терактов, массовое самоубийство секты в Бельгии, в Нидерландах снизили возраст согласия до 12 лет и легализовали тяжелые наркотики, американское посольство в Северной Корее сожжено, на Ближнем Востоке идут ожесточенные бои, потеряна военная база корпуса миротворцев.
Мир умирал и лишь тупые Уррата этого не понимали. Вместо того, чтобы стать на сторону сильных - Мертворожденных Богов, известных им как Маледжин Инкарна, они ещё что-то пытались доказать себе и другим.
Она потерла шею, отгоняя мошкару, жадно накинувшуюся на вступивший пот. В Хишу ей всегда было привычнее – многие оборотни недолюбливали этот облик, но Гончие Погибели смотрели на все с другой стороны. По их вере, человеческий облик Уррата был дан не Луной и Отцом-Волком, а Малэджин, величайшими духами, равными Гее, Хисим тех звезд, что изначально были мертвы.
Дан потому, что это был облик чистого зла, великого потенциала развращения и страдания.
Люди были истинными Осквернителями.
И потому Анна не волновалась. Пока в них есть человеческая частица, Повелитель победит. Ласточка и её семя будет принесено в жертву и новый мир боли воцариться на земле.
И дети Многоножки займут место на вершине трона страданий.
Отныне и вовеки веков.

[Руслан]

«…А ты уходи,
И чем дальше, тем лучше!
Нет права тебе
Обернутся назад.
И ты не следи,
Как, цепляясь за тучи,
Дорогой Небес
Поднимается Ад…» (с)

- Я умираю?
Вопрос звенит хрустальным колокольчиком в обступившей темноте. Он дробит черные стены на осколки затихающих созвучий, мятущихся, как черные вороны в тесной клетке.
Эта клетка – её тело.
Прутья плоти скрипят, желая выпустить на свободу пламенеющий шар чистейшей силы. Горит голубое пламя, растет комок подавляемых тринадцать лет чувств и воспоминаний.
Память жестока, потому что никогда не умирает. Исчезают те, кто её хранят – но воспоминания живут в своем безвременье, залипнув в паутине вечного ожидания. Память ждет тех, кому может передать накопленный груз. Он тяжел и лишь обреченным под силу на миг заглянуть в лики прошлого.
Жарким июльским днем, девочка, которая перешагнула последнюю грань, наконец, видит собственную мать…
-Ты не получишь её! - кричит странно знакомая и одновременно чужая женщина. Лицо, как на фотографиях, кудрявый волос вьется по ветру – но ветер в залитой светом комнате порождают невидимые крылья.
Сара и Ласточка сошлись в поединке, который бы даже Отто попытался избежать…
Другого не дано. Войти в душу дочери можно лишь через мать. Даже Воплощения не всесильны – хоть и любят утверждать обратное.
И сейчас бой достиг своего пика. Клюв и когти рвут на части душу женщины, рассекают её «я» - но она стоит. И горят наполненные гневом глаза.
-Она не твоя… Отто узнает все!
В ответ – клекот ненависти. Нить натянута до предела и грозит оборваться. Сара дрожит, холодный пот бежит по раскинутом в стороны рукам.
За спиной спит в колдовском сне Кристина, укрытая натянутой над колыбелью москитной сеткой. Впрочем, даже бодрствуй она – бой идет на тех пластах, куда смертному взгляду не проникнуть.
Хотя кто знает, на что способны дети – особенно те, чьи матери умирают в двух шагах в последней попытке защитить их?
- Ты… не… отложишь… яйцо… - сипит, задыхаясь, Сара. За её спиной раскалывается старое зеркало: крест-накрест, знаком выбора путей и последнего пристанища. Судьба сплетает свою нить, но лишь мы выбираем узор, который ею вышить…
И внезапно что-то рвется, заставляя женщину пошатнуться. Мутнеет взгляд, теряя пламя воли, так жарко пылавшее напоследок. Умирает личность, невидимые когти расшвыривают на части то, что было душой избранницы Отто.
«Крылья Смерти»… или «Крылья Убийцы»?
Она смотрит и не чувствует ничего. Занавес опущен, пьеса сыграна… Для одного зрителя, который несет её холодеющее тело в страну, откуда уже не будет возврата…
Рука Сары – нет, куклы с погасшим сознанием – берется за старый нож. Она не хочет смотреть, не хочет видеть… но мертвые не имеют выбора. Время решений ушло с последним вздохом.
Ложь. Сплетаемая все эти годы, лелеемая, как трепетный цветок – пока не пришло время сорвать её покров.
Жаль лишь, что на это способны лишь мертвые.
Но если она умерла, то почему ещё чувствует боль? Почему помнит дикий полет сквозь тени снов и страхов, сквозь черное небо, где о чем-то перешептываются звезды с крысиными лицами?
Ответ тереться во тьме…
-Я не умру… - шепчут губы, но лишь мрак ловит эти слова и душит их своим саваном.
И только затихающая боль отсчитывает последние минуты её короткого пути…

***

-Это она!!!
Даже Анна не могла сдержать радость. Сквозь зыбкую Завесу все ощутили чудовищную силу, пронесшуюся в сторону горных пиков.
-Ласточка?! Здесь?! – Кэррол-Мясник вскочил на ноги, уронив сэндвич, которым обедал.
- В горах. И с ней  наш приз, - Анна быстро восстанавливала самообладание. Она обвела взглядом разом посерьезневшие лица.
Моя семья. Несмотря ни на что – они со мной до конца…
- В погоню, - коротко, словно речь шла о походе в магазин, сказал Танцующая со Смертью. – Все ненужное бросим. Находим девчонку – рядом будет и Колыбель. А потом твой ход…
Безымянный лишь оскалился и кивнул.
Гончие Погибели начинали свой последний забег…

[Руслан]

«Злобой злость, криком вопль, хохот – смехом
отзовется тающим эхом, с комариным сравняется писком…
Только зелень лунного диска, только гной из глубокой раны,
нанесенной клинком багряным.
Конский цокот в ночи тоскливой, лунный глаз над сломанной ивой,
и волна в тростниках прибрежных отзовется голосом прежних.
Скоро пламя станет рассветом, зелень – кровью, трясины – пеплом
серый город да станет склепом…» (с)

Темноту наполняют образы. Вот о чем-то говорят незнакомый мужчина с костяной серьгой и зеленоглазый койот – глаза зверя наполняет призрачное пламя. Она тенет руку, чтобы проверить, остался ли отцовский подарок в ухе – но в пустоте любое движение всего лишь иллюзия. С таким же результатом можно пытаться прикоснуться к Луне.
Луна… она восходит, сияющим серебряным шаром парит где-то в вышине. Кристина видит её – пусть даже глаза давно ослепли. Луна в ней вместе с кусочком чего-то острого и жгучего.
Это – память. Яд, который нужно выпить до конца…
… Что-то случилось давным-давно. Раскололось, треснуло, рухнуло. Была башня из света и люди в одеждах из звездной пыли дрались на её вершине с ангелами. И смеялись черные звезды, глядя на этот бой. Бой, в котором не будет победителей – кроме самой Смерти и её детей.
А потом башня рухнула.
Пылающим метеором она летит к земле, расколов сам ход времени на пазлы и фрагменты когда-то прочной истины. Опустели вершины и чужаки заняли огненные троны, готовясь править и карать по своей прихоти…
Яд течет по венам. Нельзя победить, если на доске всего лишь одна пешка.
И даже вничью не сыграть…
Осколки когда-то нерушимого здания оставляют глубокие шрамы – но не на поверхности Земли.
В её душе.
И место, куда так хочет доставить её Ласточка – один из этих шрамов. Старый и страшный, как и приведшие к его возникновению события.
Здесь умер один из ангелов и кровь его породила вечно бурлящие воды Колыбели. Место жизни, выращенное на костях погибшего бессмертного. Парадокс, достойный Богов.
Которые и прибрали к руках бесполезно растрачиваемую силу. Изменили, укротили, заставили служить своей цели.
На время.
Она видит – теперь видит – плотина не так крепка, как раньше. Скоро крохотные трещинки соединятся и тогда…
Что тогда? Что вырвется на свободу из места перерождения – одного из многих, что бы там не говорил гордый народ Уррата?
Темнота молчит. И лишь Боги Мертвых Звезд смеются, зная ответ…

***

- Наконец-то!
Они даже растерялись. Стояли перед лежащей на земле окровавленной девочкой: сильные, уверенные в собственной правоте и ошалевшие от простоты достигнутого. Ласточка перенесла своё семя так далеко, как могла – вытолкав в мир людей на склоне возле неприметной пещеры.
Туда ещё рано. Они ощущали всем волчьим чутьем – путь открыт не для них. Но тот, кто пронесет добычу – пройдет.
Взгляды сошлись на Безымянном.
- Вот и все, - довольно буднично сказал он, подходя к ребенку.- Сейчас войдем и…
- Рано, - отрезала Анна. Бета изумленно вытаращил глаза, разом сбросив невозмутимый вид.
- Рано!? Но чего ещё ждать?
- Раззуй глаза, старшая права, - буркнул Джек. – Она же коньки отбросит, стоит тебе на неё взгромоздиться.
- И что? - не сдавался Безымянный. – Главное осквернить Колыбель…
- А где ты возьмешь её одну  носительницу Эссенции, если она не доживет до конца ритуала? – взгляд Анны был мрачен. – Хочешь рискнуть? После всех лет ожидания подождем ещё немного.
- Так что теперь делать? – недоуменно присел на горячий камень Мясник.
- Заберем её. За сутки попытаемся привести в норму. Задействуем все, что у нас есть, - Анна посмотрела на Ночной Цветок и Итуэр кивнула. – Послезавтра полнолуние – приурочим открытие Раны к нему. Тогда у нас будет шанс, что она не сдохнет до того, как ты кончишь.
Она резко отвернулась, оставив горящий взгляд  Безымянного без внимания. Кэррол и Джек довольно переглянулись, косясь на получившего пинок фаворита Альфы.
- Подождем, - неопределенно пробормотал он, беря на руки бессознательную девочку и следуя за Танцующей со Смертью по склону. – Это мы умеем – ждать…

[Руслан]

«Черным змеям и белым птицам
в день последний выпало слиться
в полный боли клубок тревоги
на последнем крутом пороге.
На исходе грядущей ночи,
где секунды столетья точат,
 где в глухих глубинах колодцев
неживущее шевельнется.» (с)

-Ты меня слышишь?
Нежный голос пробивается через море забытья. Он гаснет, но рождает волны.
Волны теребят израненное тело, толкают его наверх – к заливающему мир безжалостному свету.
Или к непроглядной тьме?
Символы больше не имеют значения. Башня пала и тайный смысл ушел из мира…
- Слушай… слушай, как я пою…
Она пытается, но безмолвие словно вата затыкает уши. Безмолвие, за которым – лишь смерть.
Голос говорит что-то… слова бессмысленны… нет, это просто другой язык. Такой же, на котором иногда говорил со своей стаей отец.
И внезапно она его понимает. И от этого становиться ещё страшнее.
Далеко ты зашла, Кристина, если у мира больше нет от тебя тайн. И назад уже не вернутся – сгорели мосты и дороги заросли буйным цветеньем трав.
Лето – это медленный яд и сжигающий внутренности огонь.
- У каждого времени он свой, - говорит-поет молодой голос. - Яд страха, яд принятия решений, яд утраченной надежды.
Яд ярости…
Она парит над миром. Пока хватает сил и огонь у душе не погас.
Пока звучит песнь.
Не только здесь… не только эта песнь…
Где-то в городе, похожем на Нью-Йорк – как его показывало телевиденье в Гнаш-Тауне – в неприметном сквере подставляет солнцу алые лепестки сочный бутон розы. Дрожит соцветие, впитывая живительный цвет.
Держа на венчике все миры…
- С ядом нужно жить, - снова настаивает голос. – Смотри…
Она летит. Она видит.
Мужчина с привлекательным лицом и погасшим взглядом едет прочь от указателя «вы покидаете штат Новый Орлеан», сбегая от своих кошмаров. Другой стоит на берегу океана, глядя на синюю гладь глазами старика. Треплет раннюю седину ветер…
Кто они? В чем их яд?
Это не моя история, внезапно понимает Кристина. Но они тоже выпили свой яд. И ушли в неизвестность…
Смерть лишь орудие жизни. Сара умерла, чтобы её дочь выжила…
 Ложь – её щит. Тринадцать лет именно обман спасал жизнь Отто и стае Ветряного Койота. Узнай они правду – и Ласточка не пощадила бы никого…
- Отомсти ей, - разрывает тьму незнакомка. Кристина уверенна – голос принадлежит молодой девушке. – Наша сила в выборе. Пусть предсказанное исполнится… но не так, как хочет она. Пусть они умрут не зря.
Перед слепыми глазами встают лица. Кристиан – такой странный, но все же добрый. Бриджит – они спорили все свое короткое знакомство, но полицейская без колебаний умерла за нёю. Чарльз, с его тяжелым и грустным взглядом. Ушедший в себя Фрост.
Отец. Джейкоб. Айзек…
Лица окружают её зеркальным лабиринтом.
- Они в тебе, - говорит невидимая собеседница. – Выпусти боль. Это сила. Насилие – это как плеснуть в костер бензин. Быстро сгорает – но горит ярко. Больше нет запретов – так стань одной из нас. Пылай!
И она пылает…
До самым костей сжигая юное тело, наружу реветься злость. На равнодушный мир, на чужаков, решавших за нею: жить или умирать ей, на тех, кто отдали жизни ради обмана.
На саму себя, бессильную и бесполезную.
Её крик раскалывает тишину. Как младенец, еще вздрагивающий от родовых схваток, Кристина возвращается в отторгавшую её жизнь…
Быстро вздымается грудь, ловя сладкий воздух. Уши заполняет далекий шум ветра… она чувствует окружающие её стены. И тех, кто стоит рядом.
Но широко открытые глаза видят ту же саму тьму.
Будто мрак поселился в ней и не желает уходить.
Больше никогда.
- Она вернулась, - говорит девушка. Странно: голос молодой и какой-то протяжный, но в нем звучит странный старческий надлом. – Жить будет.
- Её глаза… - это уже мужчина. В вопросе скрывается любопытство… и настороженность.
- Да, - соглашается девушка, певшая во тьме, – это уже не исцелить. Она ослепла.
Ослепла, думает Кристина, пытаясь прийти в себе. Ослепла.
Мысли текут вяло, будто в бред. Темно… как темно…
И лишь один образ задерживается в царстве вечной черноты, прежде чем девочка проваливается в спасительное беспамятство.
Роза, протягивающая лепестки солнцу…
Она всегда поет…

«Древняя песня морских глубин -
Вечного мира струна.
Для Жизни и Смерти закон один,
И радости боль слышна...» (с)

[Руслан]

«Звездный свет, звездный свет – зову,
Я земля, звездный свет, как слышно?
А в саду зацветает вишня,
Над засохшим вконец ручьем.
Наша сказка всегда права,
А неправые, те - не с нами.
Их седыми накроет снами,
Да с собой унесет трава.

Звездный свет, звездный свет - пора,
Звездный свет, я земля... на грани...
Разве время врачует раны?
Доживем ли хоть до утра?
Наши рифмы - огонь в крови
Или может на шее камень,
Мы все ждем - кто пойдет за нами
По дороге слепой любви?

Звездный свет, я прошу ответь!
Я прошу, ты скажи - где смыслы?
В позабытых вчерашних письмах?
Или в песнях, что нам не петь?
Затянулась земля травой
Сверху только - под ней сочится
Свежей кровью, а не водицей
Подменяя всех нас собой...» (с)

Ты простишь?
Да, отвечает она на беззвучный вопрос. Конечно, прошу, папа…
Только почему не получается заплакать? Это самое страшное – слепые глаза пусты, в них ни слезинки.
Я и раньше уходил надолго…
Но не навсегда, давиться она молчаливым криком. Рыдает не тело – ему уже немного осталось, несмотря на все усилия пленителей. Плачет душа.
Нет такого слова «навсегда», Крис. Не для нас…
Она видит – образы её умирающего тела или ожившие на миг мечты? Или это песнь Розы все ещё звучит, приоткрывая серую завесу…
Звезды падают в её ладонь, что-то поют тонкими голосами фей. Цветы из серебра и хрусталя, лунные хризантемы простираются до горизонта. Нет ни неба, ни земли – даже верх-низ исчезли. Лишь поле бесконечных цветов – в каждом из которых целый мир.
Папа…
Волк из лунного света бежит по тонким стеблям и они легко выдерживают вес его сияющего тела.
Я здесь, дочка… я всегда здесь…
Цветы и поле сжимается в мельчайшую точку, становиться сверхновой, готовой возродиться в ослепительном взрыве. Смерть и Жизнь – две половинки у застывшей на ребре монеты…
И монета эта – в её сердце…
Она улыбается, глядя в бесконечную тьму. Он рядом… и всегда будет рядом. Пока не умолкает музыка миров…
***
- Ты хочешь меня убить? - спрашивает женщина. Её зовут Анна – голоса сейчас служат единственным источником знания. – Джек, наверное, битый час тебя объяснял, что сделает Безымянный в Колыбели.
- Я благородный злодей, - дурашливо протянул мужчина. – Девочке пора взрослеть.
- Заткнись, - беззлобно отрезала Анна. – Видишь, что с нами от предвкушения? Хотя, что это я – ты ведь больше ничего не видишь. Жаль, очень жаль. Понимаешь, когда все закончиться, мы тебя отпустим. Обратно к людям.
- Если они тебя примут, - снова вмешивается Джек. – После всего…
- Примут, - в голосе женщины звучит непоколебимая уверенность. – Люди всегда любят жалеть слабых, несчастных и беспомощных. Их так легко напичкать ядом сочувствия…
- Лето – это беспощадный яд, который выпиваешь залпом, - тихо шепчут бледные губы.
Наступает долгое молчание. Слышно, как за стеной фургона воет ветер.
- Да, - с удивлением соглашается Анна. Голос её странно дрожит. – Лето действительно беспощадный яд… выпитый залпом... Откуда ты это знаешь? Эту фразу?
- От тебя, - с усилием выдавливает Кристина, прислушиваясь к голосам из мира звезд. – После неё ты продала душу давным-давно, летом, убив всю свою семью. И сейчас – убиваешь вторично…
Тонкие, но сильные пальцы впиваются в раненое плечо, и она падает в уже привычное молчание черноты. Чтобы слушать песнь, смотреть на вечно цветущие хризантемы…
Здесь её не достанут чудовища с людскими голосами…

[Руслан]

«Я – змея, я волна, я дева,
стон любви и гримаса гнева.
Я жива, я мертва, я вечна,
я стрела, что летит навстречу,
я клинок, что вонзится в горло,
я смотрю, я пою, я помню…»(с)

- Выходи.
Она ждет этих слов, до боли напрягая мышцы. И сейчас, когда жаркая, будто сгорающая от предвкушения рука берет её под локоть – Кристина наносит удар.
Ей кажется – внутри кипят реки из магмы, бушует сокрушительный торнадо, трескается земная твердь. Сила рядом – лишь протяни руку. Обрушь, испепели, освободись…
Но лишь пустота отзывается на зов отчаянья. Неумелый взмах кулака перехватывают сильные пальцы.
- Не дергайся, - говорит Безымянный, зажав её руки стальной хваткой. Голос у него спокоен… как спокойна озерная гладь в знойный день. – Не хочу тебе раньше времени сделать больно.
И все же она вырывается, кусает, пинает своего палача под гремящий со всех сторон смех. Комариные укусы – или даже меньше. Весь её порыв не значит ровным счетом ничего.
-Пошли, - снова повторяет Анна, – путь долгий.
Её тянут, не обращая внимания на рывки, крики и, в конце концов – надрывный вой. А слез по-прежнему нет, похоже, ослепшие глаза утратили их навеки. 
Но странно – пока одна её часть бьется в сетях ужаса, как запутавшаяся в паутине муха, другая, совсем не детская – просто ждет.
Осознавая, что все идет, как задумано.
Но задумано кем?