Печать

[Franzmann]

Хи-хи, и я последний рассказ не читал. Но, все остальные мне очень понравились. Особенно про саранчу, бумажных людей и лавку диковинок.
Так же прочёл два романа - "Коробка в форме сердца" и "Страна Рождества" (удивительно, но русский перевод названия мне нравится много больше, чем оригинальный "NOS4A2"). Оба очень неплохие, особенно "Страна Рождества", но их объединяет совершенно отвратительные концовки в духе позднего Отца. Жаль, что Вы их не читали. Я хотел по возмущаться обсудить это с кем-то имеющим большой список книг за плечами.

[RoxiCrazy]

Вот что касается бумажных (карточных) людей у меня стойкая ассоциация с рассказом "Дама пчел" Мьевиля, хотя их объединяет всего лишь одна деталь.

[Franzmann]

Большое спасибо, я прочту.

[RoxiCrazy]

Т. ЛаХэй, Дж. Б. Дженкинс. «Оставленные» или хана по-библейски

_{Тысячи человек погибли в авиа- и автокатастрофах, и повсюду люди оплакивали пропавших близких и друзей. В одном из сообщений говорилось, что в таксопарке аэропорта О’Хара пропало столько таксистов, что пришлось набирать добровольцев, чтобы управлять машинами, которые остались стоять с работающими моторами и с одеждой прежнего шофера на водительском кресле
Машины, из которых пропадали люди, естественно, становились неуправляемыми. Чрезвычайным службам труднее всего было выяснить, кто исчез, кто погиб, кто ранен, а затем, связываться с выжившими.
© Т. ЛаХэй, Дж. Б. Дженкинс. «Оставленные»}

Случилось так, что ко мне совершенно бесплатно прилетели первые четыре книги этой эпопеи… Я устроила опрос среди более-менее читающих знакомых и выяснила что никто из них это не читал. То есть отдуваться опять мне. Итак…
Краткий пересказ с комментариями
Однажды «Час Икс» таки настал...
И первое что нужно сделать человечеству, а точнее каждому отдельному индивидууму из признанных «отходами производства», это наконец признать, что сколь хорош бы ты не был, сколь добрые и светлые поступки ты не совершал, путь к спасению – один. Христос. Ибо грешны все, главное верить в искупление через Его жертву. И грядут темные времена испытаний и скорби. Претерпевшие и выстоявшие будут вознаграждены. Вообще тут следовало бы написать «спасены будут», но тема и без того скользкая, а потому я предпочитаю не испытывать терпение тех, кого подобное ёрничание может задеть.
Первой ласточкой Апокалипсиса по версии ЛаХэя-Дженкинса послужило прямое вмешательство Всевышнего в дела земные, обрушившего гнев на посмевших посягнуть на Святую Землю. На русских. Злобные русские, прозябавшие во тьме, нищете и голоде, и тратившие все средства на вооружение напали на Израиль. Из-за уникальной формулы удобрений. Как говорится: no comment.
Потом исчезли достойные христиане. Прям как были, растворились в воздухе оставив все тленное (одежду, украшения и прочие неблага) и скорбящих родственников. И лишь в одной маленькой церковной общине, с говорящим названием «Новая надежда», осталась лазейка к спасению: видеообращение исчезнувшего пастора, начинающееся со слов: «Если вы это смотрите, значит меня с вами больше нет». И начинается политика. Потому что Антихрист.
Главный Антагонист по счастью не русский (спасибо большое), видимо соавторы решили, что незавоеванного искусственного дефеката России достаточно, и честь породить Главное Зло прилетела румынам. Он довольно молод, красив, обаятелен, наигранно скромен и желает всеобщего разоружения. А потому, легко и непринужденно движется к посту генерального секретаря ООН. Программа у него обширная, со всех сторон замечательная, финансовая поддержка на уровне, и пост, разумеется, он занимает. Минуя очередь, и устранив с поста действующего секретаря, передав ему формулу тех самых волшебных удобрений не доставшихся русским.
И первым делом гипнозомбирует всех присутствующих на инаугурации. А потом, почти не сходя с места, пристреливает одним выстрелом сразу двух зайцев злодеев, которые помогли ему прибрать к рукам эту желанную должность. И все присутствующие умиленно соглашаются что это самоубийство и начинают паниковать.
Тем временем новый пастор «Новой Надежды» расшифровывает замысел Всевышнего на ближайшее время, зашифрованный в Библии, и обнародует его верным прихожанам. В списке: пришествие Антихриста (вып.), ядерная война сроком 3-6 месяцев (срок вычислен пастором по запасам ядерного оружия), инфляция, жестокий голод сроком 2-3 месяца (если приглядеться к всемирной истории это вообще-то демоверсия великого голода), мор, землетрясения, равных которым не было никогда раньше. В принципе, на фоне того, что избранные возверовавшие уже начали слышать в голове личные подсказки Господа, меня не удивило, что пастор все это знает. «Новая Надежда» приступает к формированию Сопротивления и продуктового запаса.

Приступая к чтению, я действительно надеялась, что оно будет лучше. Я не хочу вдаваться в тонкости религиозных вопросов и комментировать происходящее «на всю катушку» (хотя очень хочется). Авторы все равно не явятся сюда с пояснениями, да и понятие «художественный вымысел» никто не отменял. А потому пробегусь по другим аспектам книги.
Откровенная прямота в том «кто есть кто» просто пугает абсолютным отсутствием интриги. Положительные персонажи здесь, как и положено, положительны, отрицательные до унизительности отрицательны. Стоит возникнуть хотя бы тени загадки, как книга тут же все разжевывает максимально доступным способом.
Топорность раскрытия истинной сущности новоиспеченного генсека ООН (при том, что читателю уже на тот момент ткнули в него пальцем) заставила меня в буквальном смысле слова взвыть. Хотя сложно было ожидать тонкости и изящества после знакомства с одним из пристреленных злодеев, который сошел с кадров худших образчиков бандитских детективов. Финансист, предпочитающий разбираться с проблемами с помощью наемных убийц, тротила и честно признающий это, если прямо спросить.
Авторы не забывают напоминать читателю о таких деталях как пропавший аппетит, переживаниях и личных качествах персонажей, тем самым в корне убивая даже ростки симпатии и сопереживания. Женские персонажи вынудили меня предположить, что умных женщин Бог забрал первыми, оставив только куриц. Хотя есть там пара таких, кого авторы не пытались раскрыть, на них вся надежда.
Но не буду скрывать, мне интересно как далеко этот дуэт занесет дальше, а потому я повременю ставить клеймо «больше никогда» на сие творение американских «гениев» и таки рискну однажды «надкусить» и второй кусок этого гигантского пирога. Но честно предполагаю, что не продвинусь дальше чем на 30-40 страниц.

[RoxiCrazy]

Петер Вольлебен. «Тайная жизнь деревьев»

_{Рассказ о деревьях – непростая задача, и больше других биологических тем заставляет почувствовать трудности перевода. Растения – живые организмы, они питаются, дышат, растут, но все это делают они настолько не так, как мы, что их очень сложно понять, и ещё сложнее – объяснить другому. Безответные и неподвижные, растения привычны и обыденны, они всегда рядом с нами. Можно рассказать о том, как растут овощи и фрукты, научить различать растения разных семейств, узнавать дерево по его коре, однако жизнь самого растения останется за кадром.
© Наталия Штерн. Вступление к книге}

Когда я прочитала аннотацию к этой книге, мне вспомнилась сцена из «Властелина Колец», где Мерри рассказывает Пиппину о том, что бывает особая вода, от которой деревья вырастают до неба, разговаривают, «и, бывает, ходят».
Как ни странно, это почти правда. Хотя, разумеется, не настолько буквально.
Как растут деревья? Что они чувствуют и чувствуют ли вообще что-либо? Могут ли общаться между собой? И, если на первый вопрос может ответить учебник биологии, то понятные, доступные и, главное вразумительные ответы на остальные мне до сих пор не встречались (хотя так уж настойчиво я их и не искала). И, в плане ответов, данная книга меня приятно удивила.
Сразу стоит оговорить, что Питер Вольлебен – не ботаник, не дендролог (или кто там ещё может заниматься изучением деревьев). Он – лесник. В его ведении находится один из тех участков леса в Германии, который люди наконец-то решили оставить в покое, и не вмешиваются в природные процессы своими мерками и нормами.
В своей книге, Вольлебен обобщает то, что рассказывает экскурсантам и то, что знают (и предполагают) о лесе и деревьях ученые. Причем излагает это доступным языком, практически не прибегая к зубодробительным терминам и выкладкам. Текст разбит на довольно короткие главы, темы которых перекликаются в деталях. В основном речь идет о буке, но и для других деревьев нашлось место. Для пущей доходчивости, Вольлебен прибегает к антропоморфизму, наделяя деревья чувствами и целями. Лично мне это немного мешало, так как приходилось регулярно напоминать себе, что деревья не могут действовать так же осознанно, как действует человек. С другой стороны – в наших организмах происходит множество процессов, которые мы не осознаем, но, если начать о них рассказывать – возникнет такое же впечатление осознанности. Ещё мне приходилось напоминать себе, что «отечественные» леса Вольлебена – леса Германии, а не России. Но это не недостаток текста как такового – скорее проблема восприятия.
Надо отметить, что «Тайная жизнь деревьев» не бесспорна. Текст снабжен примечаниями российского научного редактора, хотя их не так много. Также, в вступлении упоминается, что после того, как книга стала бестселлером в Германии, биологи Гёттингенского университета, разместили в Интернете петицию, оспаривающую некоторые утверждения Вольлебена, и на основании этого называющую книгу не научной.
Но как бы то ни было – это одна из тех научных (ну или околонаучных) книг, которые написаны легко понятно и увлекательно. И первая, при чтении которой я попросту забыла, что книга, которую я держу в руках – о ботанике, а не приключенческий роман.
И сколь бы долго не длились споры о содержимом этой книги, какие бы претензии не предъявляли ученые к Вольлебену и его размышлениям, думаю, он достиг своей цели, если хотя бы часть читателей, закрыв эту книгу, посмотрит на деревья, растущие поблизости уже не как на «живое, неодушевленное, мн.ч.», а как на непохожую на нас, но ставшую чуточку понятней, форму жизни.

^{Эпоха драматических перемен в окружающей среде усиливает тоску по девственной природе. В густо населенной Центральной Европе лес считается последним прибежищем для людей, чья душа рвется на волю в нетронутые места, но нетронутого у нас уже не осталось. Девственные леса исчезли многие века назад под топорами, а затем под плугами наших предков, которые ещё знали бедствия массового голода. Хотя сегодня большие площади вокруг поселений и полей снова заняты деревьями, однако это скорее плантации, засаженные растениями одного вида и одного возраста.
© Петер Вольлебен. «Тайная жизнь деревьев»}

[RoxiCrazy]

Амос Оз. «Иуда»

_{Вдоль ограды, у стен дома, на подоконниках пылали маленькие костры кроваво-красной герани, герани розовой, фиолетовой, пурпурной. Герань выплескивалась из многочисленных ржавых кастрюль, из старых, отслуживших свое чайников, пробивалась сквозь глазницы керогазных конфорок, ветвилась из ведер, мисок, жестяных канистр и треснувшего унитаза. Все это было заполнено землей и возведено в ранг вазонов. […] А за домом, за каменным забором, тянулся плотный занавес кипарисов, чьи кроны в закатном свете казались не зелеными, а почти черными.
Надо всем этим нависала тишина холодного зимнего вечера. Это была не та прозрачная тишина, что призывает и тебя присоединиться к ней, но равнодушное, из древних времен, безмолвие, разлегшееся спиной к тебе.
© Амос Оз. «Иуда»}

В жизни молодого израильтянина Шмуэля Аша случились изменения. От него ушла девушка, распался социалистический кружок (действие происходит примерно во второй половине 50-х), в котором он состоял, а в довершение ко всему, его отец больше не может выплачивать Шмуэлю содержание, а это означает, что юноше придется покинуть университет.
Первая работа, которую он находит, можно сказать и не работа вовсе, потому что все, что от него требуется – составлять компанию старику, любящему поговорить. За скромную плату, но с бесплатным проживанием, а также завтраками и обедами. Нанимательница Шмуэля – женщина лет сорока пяти, не состоящая в кровном родстве со стариком и не являющаяся его женой, но проживающая в том же доме. И между собой эти двое почти не общаются. И с ними Шмуэлю, и разумеется читателю, предстоит провести зиму.
Безусловно, любителям сюжетов острых, с внезапными поворотами, яркими событиями эта книга может показаться скучной. Здесь нет внезапностей, нет тщательно скрываемых преступлений или пороков. Это просто фрагмент жизни, изгиб судьбы, приведший главного героя в этот дом, словно выпавший из течения времени. И старик, и нанимательница – просто люди. Люди со своими взглядами, своими мыслями. Люди, краешком зацепленные жерновами истории, творившими государство Израиль. Я не буду вдаваться в подробности, раскрывая обитателей дома, потому что я не смогу рассказать о них лучше, чем это сделал Амос Оз.

Твои предшественники занимались здесь поисками самих себя. Не знаю, что им удалось найти, но ни один из них не задержался у нас дольше нескольких месяцев. Все свободные часы наверху в мансарде их поначалу радовали, а потом тяготили. Наверное, и ты пришел сюда, чтобы уединиться для поисков самого себя. Или чтобы творить новую поэзию. Можно подумать, что мир обрел здравый смысл, освободился от страданий и только и ждет, что явится наконец-то какая-то новая поэзия. Вот здесь всегда есть чистые полотенца. […] Если тебе что-нибудь понадобится, если возникнет проблема, ты просто оставь мне записку здесь на столе, и я со временем восполню все недостающее. И не смей бегать ко мне от одиночества или чего-то ещё, как твои предшественники. Этот дом, похоже вдохновляет одиночество. Но я решительно вне игры. Мне нечего предложить. (Аталия)

Иудаизм, христианство, ислам – все они не скупятся на медоточивые речи, исполненные любви, благосклонности и милосердия, только пока нет в их руках наручников, решеток, власти, пыточных подвалов и эшафотов. Все эти верования, в том числе зародившиеся в последних поколениях и продолжающие и по сей день очаровывать множество сердец, — все они явились спасать нас, но очень скоро начали проливать нашу кровь. […] Я не верю ни в какую систему исправления мира. Не потому что мир в моих глазах исправен. Безусловно, нет. Мир крив и тосклив и полон страданий, но всякий, пришедший исправлять его, быстро погружается в потоки-реки крови. Давай-ка теперь вместе выпьем по стакану чая, и оставим в покое сквернословие, которые ты мне сегодня принес. […] Человек, как сказал когда-то Кант, по природе своей – подобие кривого, шершавого полена. И нам нельзя пытаться обстругать его, не утонув по горло в крови. Слышишь какой дождь на улице. Скоро начнутся новости. (Валд)

Я читала эту книгу взахлеб, изредка откладывая, чтобы «переварить» прочитанное. Амос Оз вплел в повествование столь много, что просто удивительно как это все смогло гармонично ужиться на страницах книги. Политика и религия, Иуда и Иисус, взаимоотношения евреев и арабов, евреев и христиан, отношения с родственниками, проблемы личной идентификации и тема предательства, и ещё многое другое, изложенное языком размеренного рассуждения. И даже повторы, например, описание пальто Шмуэля, которое всегда упоминается как его «студенческое пальто с веревочными петлями и деревяшками вместо пуговиц» или постоянная «рука на бедре» Аталии в кои-то веки не раздражали меня ни капли, скорее придавали повествованию поэтический налет.
При всей своей многогранности и многослойности – это удивительно цельная книга, после которой у меня не осталось никаких вопросов. Только уверенность, что «Иуда» надолго поселится на моей полке любимых книг, потому что эта книга бесспорно одна из лучших. Во всяком случае для меня.

[RoxiCrazy]

Роб Бразертон. «Недоверчивые умы. Чем нас привлекают теории заговоров»

_{Мы считаем себя кукловодами, полностью контролирующими свои умственные способности. Однако на самом деле мы – марионетки, связанные с нашим молчаливым бессознательным невидимыми ниточками, мы пляшем по его желанию, а потом приписываем себе лавры хореографа.
Значит ли это, что теории заговора по сути своей иррациональны, безумны, глупы, бестолковы, фантастичны или паталогичны? Некоторые специалисты вдохновенно презирают или высмеивают конспирологические теории, считая их результатом нарушенного мышления, которого у нормальных людей быть не может. […] Это выглядит попыткой опозорить людей, верящих в теории заговора, или даже поставить на них крест, признав психически неуравновешенными.
У меня другая цель. Эта книга не список теорий заговоров, не каталог странных идей, в которые верят некоторые люди. Я не собирался выделять конспирологов в отдельную, чужеродную нам группу или рассказывать поучительную историю о неправильном способе мышления. […]
Теории заговора перекликаются с некоторыми встроенными в наш мозг стереотипами и предрасудками, взаимодействуют со скрытыми желаниями, страхами и представлениями о мире и о людях в нем. Мы наделены врожденной подозрительностью. По своей природе мы все конспирологи.
Роб Бразертон. «Недоверчивые умы. Чем нас привлекают теории заговоров»}

Все мы конспирологи. Этот тезис Бразертон высказывает в начале книги, и, в конечном итоге обосновывает его. Правда между тезисом и ответом на вопрос, а почему, собственно, это так, довольно много страниц и слов.
Тут и короткий экскурс в историю, показывающий, что конспирология не новое изобретение, а скорее старое явление, обретшее имя относительно недавно. Множество ссылок на исследования склонности людей к конспирологическому мышлению, доказывающих, что не нужно быть безумцем или невежественным маргиналом, чтобы верить в какие-либо теории заговора. И сами различные теории, что говорится на любой вкус, а также история появления некоторых из них. Например, вышедшей в начале 20-го века книжонке под названием «Протоколы Сионских мудрецов». Но это – один из тех немногих случаев, когда случай подделки, и даже откровенного плагиата, можно доказать. Но захотят ли поклонники данной теории поверить этим доказательствам, это уже совсем другое дело.
Книга легко читается, в первую очередь потому, что написана простым языком, без сложных формулировок и специальной терминологии. Тему своего исследования Бразертон раскрывает с юмором, правда шутки не всегда удачны (он и сам это признает), особенно финальная, но шутить от этого не прекращает. Рассматривая те черты нашего мышления, которые способствуют процветанию теорий заговора, он приводит конкретные примеры, но у меня сложилось впечатление, что важнейшей из всех конспирологических теорий он считает споры вокруг убийства Кеннеди. Он возвращается к этой теме снова и снова, что мне, как человеку далекому от американских реалий довольно быстро наскучило. Хотя, возможно, убийство Кеннеди было выбрано в качестве наглядной иллюстрации того, что даже вполне адекватные люди могут быть на стороне конспирологических версий событий.
Главное, что я вынесла для себя, хотя и раньше это знала, просто получила обоснованное подтверждение, – это бесполезность полемики с конспирологами. Теории заговора – как правило самоподдерживающаяся система, в которой даже отсутствие доказательств является важным свидетельством в пользу теории. Какие тут могут быть споры.
Если резюмировать, это интересная и познавательная, хотя и несколько многословная книга о нашей склонности видеть умысел, там, где главную роль играет Его Величество Случай. О нашем нежелании верить в то, что малые действия могут иметь крупные последствия, о проекции собственных чувств и мыслей на других людей. О «предвзятости подтверждения», врожденной подозрительности и о многих других аспектах, приведших человечество туда, где мы есть сейчас. И о том, что все мы действительно в той или иной степени конспирологи, или становимся ими время от времени.

[RoxiCrazy]

_{— О, слушай, а ты читала «Любовь гика»?
— Нет. А стоит?
— Да я у тебя хотел(а) спросить. Говорят, похоже на «Дом в котором…»
— Часто говорят?
— Ну, я в отзывах видел(а).
Из моих околокнижных диалогов со знакомыми.}

Кэтрин Данн. «Любовь гика»

^{Папа улыбался маме и крутил ус.
– Никогда этого не забуду, – говорил он со смехом.
– У меня не получалось убедительно рычать и щериться, поэтому я пела, – пояснила мама.
– Развеселые немецкие песенки! Высоким, тоненьким голоском!
– Франц Шуберт, мои дорогие.
– Она порхала, как грациозная пташка, а затем схватила первую курицу, и никому даже не верилось, что она сможет хоть что-то сделать. А когда ваша мама без лишних раздумий откусила ей голову, курице, публика просто пришла в неистовство. Подобного не бывало нигде. Такого изящного поворота запястья, вампирского щелчка зубами над птичьей шеей, столь артистичного подхода к крови, будто это не кровь, а шампанское. Ваша мама тряхнула светлыми волосами, искрившимися, как звездный свет, выплюнула откушенную куриную голову, так что та улетела в угол, а потом разодрала птичью тушку своими аккуратными розовыми ноготками, подняла еще трепетавший труп, словно золотой кубок, и стала пить кровь! Убитая курица еще трепыхалась, а ваша мама пила ее кровь! Она была неподражаема, великолепна. Клеопатра! Эльфийская королева! Вот кем была ваша мама на арене гиковского шатра.
– На ее представления публика валила валом. Мы построили еще больше зрительских трибун, перевели ее в самый большой шатер на тысячу сто зрительских мест, и там всегда был аншлаг.
– Было забавно, – улыбалась Лил. – Но я знала, что это все-таки не мое истинное призвание.
© Кэтрин Данн. «Любовь гика»}

То, что эта книга вряд ли окажется действительно похожей на «Дом в котором…» я поняла сразу же, как только увидела в какой серии она вышла. «Чак Паланик и его бойцовский клуб». Это последнее место, где я стала бы искать сходство с «Домом…», если бы ставила перед собой такую цель.
Безусловно, некоторое, сугубо косметическое, сходство здесь есть. И там, и там мы имеем дело с людьми с физическими особенностями. И там, и там речь идет о замкнутом мирке. Но если в «Доме» этот замкнутый мирок крайне неохотно контактирует с внешним миром и настороженно относится к чужакам, то мирок из «Любви гика» рвется наружу яростно и жадно, увеча практически все, к чему прикасается, пусть только через одного из персонажей.
Это изумительно неприятная книга, и её присутствие в серии имени Чака Фредовича вполне оправдано. Вот только Данн не доводит дело до едкой пародийности и уверенности, что это все не всерьез, невзирая на гротескную абсурдность происходящего.
«Любовь гика» – про семью. Нет, не просто семью бродячих циркачей. Она про семейные взаимоотношения. И семейные ценности. О жестокости родителей, определяющих судьбу для своих детей, и самим их рождением лишающих права выбора. Про ревность и любовь на грани инцеста и за гранью жестокости. Про восприятие своей инаковости и нормальности других. И, разумеется, про цирк.
Но вот форма, в которой это все подается, вызывает скорее отторжение. Достаточно сказать, что Олимпия Биневски, от лица которой в основном ведется повествование, жалеет о том, что родилась такой, какая она есть. Она альбиноска. А ещё карлица и горбунья. У неё нет волос. Вообще. Она не может выступать на публике, потому что её физических особенностей для этого недостаточно. А в семье Биневски все дети (во всяком случае до рождения самого младшего) работают на публике. Все. Даже мертворожденные и умершие вскоре после рождения, «выступают», правда в заспиртованном виде. Может поэтому Олимпия, местный аналог Золушки, является ещё и самым игнорируемым членом семьи.
Это по-своему сильная книга, в ней есть какое-то болезненное очарование, и не менее болезненная логика. Есть и «взгляд со стороны», в виде записей журналиста, присоединившегося к цирку, для исследования, образовавшегося при старшем из детей Биневски культе. Есть некоторое количество излишеств, добавляющих повествованию как объема, так и тошнотворности. А ближе к концу от этой книги устала не только я, но и, как мне показалось, сама Кэтрин Данн.
Но все же я её дочитала. Потому что с большой вероятностью мне пришлось бы к ней вернуться, так просто она бы меня не отпустила. И меня удивляет вовсе не то, что я дочитала эту книгу до конца, а то, что, несмотря на мое неприятие части событий я все же планирую её оставить у себя. Значит, однажды вернусь к ней, как это ни странно.

[RoxiCrazy]

Кирино Нацуо. «Реальный мир»

_{Нацуо Кирино создала психологический триллер, необычный в первую очередь потому, что герои его — подростки. Четыре подруги пытаются справиться со страшными проблемами — они оказываются невольными соучастницами жестокого преступления, совершенного их сверстником — юношей по кличке Червяк. При этом ни одной из них не приходит в голову просить помощи у родителей, потому что духовной связи, близости с ними давно нет — взрослые им не союзники, а враги. По сути, это роман о том, как трудно быть молодым, и о трагедии детей, в жизни которых нет взрослых, способных их понять и защитить от ужасов реального мира.
Аннотация к «Реальному миру»}

Начну с того что подростков в этой книге нет. Есть некие, довольно абстрактные персонажи теоретически подросткового возраста, рассказывающие о происходящем по очереди и от первого лица. Почему абстрактные? Потому что они не люди, и, тем более не подростки. Они – носители определенных событий, которые должны произойти. У них не было прошлого (тем более детства) за исключением эпизодов, бездарно всплывающих после фразы «это внезапно напомнило мне о…» далее следует событие о котором персонажу следует рассказать. Не хочется, а нужно. Короче указанные в аннотации «подруги», это туманные фигуры, вызванные из небытия ради того, чтобы они сделали пару необходимых автору телодвижений. Иногда эти телодвижения обосновываются, но, как по мне, лучше бы госпожа Нацуо даже не пыталась этого делать.
Первая фигурка – Тосико, встречает соседского парня на выходе из дома (как раз за пару минут до этого он убил свою мать), перекидывается с ним парой слов. Этот парень, с кодовым именем «Червяк», уводит со стоянки велосипед Тосико и забытый в багажнике мобильник. И начинает звонить её подругам. Когда вечером к Тосико приходят полицейские, ей не нравится, как они осматривают обстановку в гостиной и поэтому она решает ничего им не говорить. А ещё она думает, что мир полон опасностей, прям по улице не пройти, в то время как её мать по мнению самой Тосико считает мир безопасным местом. Рассуждения Тосико в целом (да и остальных тоже), напоминают скорее безуспешные попытки взрослой женщины оживить основательно поблекшие воспоминания юности.
Вторая подруга, по кличке Юдзан встречается с Червяком, отдает ему свой велосипед и покупает ему новый мобильник, взамен велосипеду и мобильнику Тосико. Она недавно осознала, что она лесбиянка и переживает о выборе, который ей предстоит сделать: объявить о своей ориентации миру или вечно хранить эту тайну.
Третья девочка встречается с Червяком, успевшим уже довольно далеко «увелосипедить» от Токио, чтобы просто на него посмотреть. Она единственная недевственница в компании, развлекающаяся с парнями по отелям и не берущая за это деньги только потому, что ей не нравится, что парни начинают тогда обращаться с ней как с вещью. Ещё она не верит мужчинам, потому что её бросил парень.
Самая умная в их компании – четвертая. Но я до неё не дочитала.
А, да. Ещё Червяк. Любитель подглядывать, в предыдущей квартире пытался с помощью швабры стырить трусики соседки, вывешенные для просушки на балконе. Учится в школе для мальчиков, подглядывает за Тосико. Был пойман матерью за подглядыванием и решил её убить, чтобы освободиться от опеки. Его фото (подчеркиваю, фото подозреваемого в убийстве) нигде не фигурирует. Ни в газетах, ни по телевидению. Ну мало ли что его окровавленная рубашка была найдена в корзине для грязного белья! Видимо гениальные полицейские посчитали, что вернется. И да, он собирается вернуться, чтобы убить до кучи ещё и отца.
Я пролистала это все в конец, в надежде, что все умрут. Но… нет. Третья девочка погибнет, четвертая (которая самая умная) покончит с собой. Хотя мне не понятно, как они все вообще дожили до своего возраста в мире полном воинственных транвеститов, сомнительных баз данных, открытых бассейнов, электрических розеток и клеток со львами.
Единственный плюс: из этой книги я узнала, что в японском языке 2 местоимения первого лица единственного числа, в зависимости от пола говорящего. Больше плюсов нет.

[RoxiCrazy]

Для всех заинтересованных: С Русланом все в порядке. Проблемы со связью. Оборван кабель и когда его теперь починят - неизвестно.
Всем от него привет и пожелание не волноваться.

[RoxiCrazy]

Антология «Неприкаянные письма»

^{Составитель: Конрад Уильямс}

_{В наше время есть много разных способов получить послание. Чириканье в соцсети. Пальба по электронной почте. Некогда слова подбирать? Наводите курсор на теневой абрис вздернутого большого пальца: «Во!» Мир делается меньше, а с ним и наши послания. Мне пока еще ни одного окспака (kthxbai - OK+thanks+bye) получать не доводилось, но на глаза они уже в Сети попадались. Почтенные, испещренные чернилами страницы упорно теснятся прочь.
А ведь получать почту нравится всем, разве не так? То есть почту во плоти — в конверте и на бумаге. Мне точно нравится. И еще я обожаю ее читать. Длинные витиеватые, перескакивающие с предмета на предмет несдерживаемые порывы, идущие из самой глубины души или ума и запечатлеваемые на тисненой бумаге авторучкой. Рукописное послание со всеми его кляксами, пятнами и перечеркиваниями. Оценить вложенный в это труд вы способны, еще не прочитав ни слова.
Конрад Уильямс, предисловие к антологии.}

Письма и почтовые отправления, потерявшиеся в пути, доставленные не по адресу или никем не востребованные. Конрад Уильямс творчески подошел к постановке задачи для авторов – отправил им письмо, которому придал вид многократно доставленного «не туда».
Это довольно приятный сборник, особенно для любителей околохоррорных произведений. Но, хотя сам Конрад Уильямс в предисловии утверждал, что все авторы ответственно подошли к заданной теме, мне все же показалось, что в некоторых рассказах «неприкаянное письмо» вплетено в сюжет в значительно меньшей степени, чем требуется для тематической антологии.
Здесь есть рассказ, который прям-таки просится в один из разделов The SCP Foundation, есть «паразитарный» рассказ, у некоторых авторов присутствуют элементы сплиттер-панка. Есть «загадки прошлого», различные проявления мистики и ещё много чего, в пределах жанра.
Лично меня внезапно порадовал рассказ лавкрафтианской тематики несмотря на то, что я с большим сомнением отношусь к экспериментам в этой области. Но тут все оказалось тактично, и не так топорно-эксплуататорски, как это приключается с рассказами других авторов, пытающихся зачерпнуть вдохновения из этих глубоких бездн.
Не меньше порадовало, что на огонек «Неприкаянных писем» заглянули фейри. А немного хулиганский рассказ о Мерлине – оставил, пожалуй, самое яркое впечатление, не в последнюю очередь потому, что соавторы не пытались меня как читателя ужаснуть или вызвать отвращение, а просто рассказали забавную и самую светлую историю в антологии, при этом не наплевав на главное условие.
Но, несмотря на то, что мистика и хоррор представлены на страницах книги в весьма разнообразном ассортименте, мне немного жаль, что мало кто из авторов рискнул выйти за пределы этих напрашивающихся путей. А с другой стороны – почему бы и нет, ведь на выходе получился, как я уже сказала, довольно приятный, достаточно крепкий и вполне читабельный сборник. Тем более что имена авторов, которых мистер Уильямс выбрал для своего пригласительного послания в большинстве своем исследуют именно эти, ведущие в самые дальние дебри тропинки.

[RoxiCrazy]

Эмма Клайн. «Девочки»

^{Я разглядывала девочек бесстыдно, откровенно, приоткрыв рот: и представить было нельзя, что они посмотрят в мою сторону и меня заметят. На коленках у меня лежал позабытый гамбургер, ветерок доносил с реки уклеечную вонь. Тогда я каждую девочку оценивала и оглядывала, вечно проверяя, где я до нее недотягиваю, и поэтому сразу поняла, что черноволосая – самая красивая. Я поняла это, даже не видя их лиц. От нее исходила какая-то нездешность, грязное платье с широкой юбкой едва прикрывало зад. По бокам от нее шли две девочки – одна тощая и рыжая, другая постарше, – одетые в такое же потрепанное что попало. Будто их из озера выудили. Дешевые кольца – как второй ряд костяшек. Они проверяли на прочность шаткую грань между красотой и уродством, и взгляды расходились за ними кругами по всему парку. Матери, охваченные каким-то смутным, им самим непонятным чувством, озирались в поисках детей. Женщины хватали за руки своих мужчин. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, все как всегда – сонные ивы, горячий ветер треплет расстеленные на траве пледы, – но привычность дня расколота дорожкой, которую девочки проложили по нормальному миру. Гладкие и беспечные, словно взрезающие воду акулы.
[…]
Я лежу в кровати и едва дышу, глядя на закрытую дверь. Жду незваных гостей. Все ужасы, которые я себе навоображала, принимают человеческое обличье, теснятся в комнате – сразу понятно, геройства не жди.
Только отупляющий ужас, только физическая боль, которую придется перетерпеть. Убегать я не стану.
Из постели я вылезла, только услышав девочку. Голос у нее был тоненький и безобидный. Впрочем, рано радоваться – Сюзанна и все остальные тоже были девочками, и кому это помогло.
Эмма Клайн. «Девочки»}

Обдумывая отзыв на эту книгу, я планировала начать с эпохи хиппи, ставшей реакцией на зашоренность пуританского общества, войну в Вьетнаме и кучу других причин и обстоятельств. Я хотела рассказать о коммунах и общинах, о стремлении к свободе и нежелании погибнуть на чужой земле… Я даже пересмотрела фильм «Волосы». Но когда открыла файл, вдруг поняла, что это не очень-то и нужно.
Потому что даже при очевидном сходстве событий книги с реальными – эта книга не про коммуны и общины хиппи, которые появлялись тогда повсеместно. Элементы, заимствованные Эммой Клайн из истории «Семьи» Чарльза Мэнсона, хоть и неразрывно связаны с судьбой главной героини, но все же они не на первом месте.
Эвелин Бойд, от лица которой рассказывается эта история было тогда всего четырнадцать. Отзвуки войны, если и долетали до неё в виде обрывков новостей и разговоров, то никак не влияли на восприятие мира. Её волновало совсем другое. Нравится ли она мальчикам. Лучше ли она других девочек. И подружка у неё до поры до времени была под стать.
Пресловутый «переходный возраст» это такой период, когда на взрослеющего ребенка обрушивается слишком много. Авторитет родителей перестает быть таким уж авторитетным. Хочется свободы от навязанных извне правил. Хочется взрослости, самостоятельности. Но вот только как правило подростки весьма смутно представляют себе, что это значит – быть взрослым и самостоятельным.
На волне желания почувствовать себя нужным и необходимым в мире внешнем, бывает очень легко сменить оковы привычного школьно-семейного уклада на лжесвободу, завернутую в привлекательный фантик вседозволенности. А потом жить с последствиями совершенных или даже НЕ совершенных поступков, зная, что могла бы их совершить сложись обстоятельства чуть иначе.
Уже после первой трети книги я заподозрила, что держу в руках, пожалуй, одну из лучших книг о девочке-подростке из тех, что до сих пор мне попадались. И, самое главное – достоверную, в отличие от многих других, во всяком случае с моей точки зрения. И достоверности ей добавляет в первую очередь то, что большая часть этой книги… это воспоминание уже взрослой женщины, а не попытка воспроизвести переживания подростка «здесь и сейчас», хотя и это Эмме Клайн как мне кажется, удалось.
Воспоминания главной героини не померкли со временем. Не в последнюю очередь потому, что взрослое настоящее Эвелин Бойд весьма унылое. Ему, кстати, уделено не так уж много места, большая часть книги все же о подростковом прошлом. Немного раздражали попытки найти объяснение или оправдание тем или иным поступкам или событиям, но без этого в книге, построенной на воспоминаниях редко удается обойтись.
Но самое странное меня ждало, в конце. Она «отпустила» меня сразу, как только я закончила чтение. Это действительно было странно, обычно если книга меня по-настоящему захватывает, мне требуется какое-то время на то, чтобы прийти в себя. А тут – раз, и словно ничего и не было. Но при этом, даже сейчас, полтора месяца спустя, я нет-нет, да и вернусь мыслями к рассказанной мне Эммой Клайн истории, в попытке её доосмыслить. А значит – зацепила она меня гораздо сильнее, чем мне показалось на первый взгляд.

[RoxiCrazy]

Филипп Джиан. «Она»

_{Я невольно думаю, что может быть связь между нападением, которому я подверглась, и действиями моего отца. Этим вопросом мы, мать и я, задаемся каждый раз, когда нам выпадает испытание, ведь у нас есть печальный опыт в прошлом: плевков и ударов нам досталось больше, чем кому-либо, просто потому, что мы были его женой и дочерью. Мы в одночасье потеряли всех знакомых, соседей, друзей. Как будто нам клеймо выжгли на лбу.
Мы пережили анонимные звонки, брань среди ночи, похабные письма, вываленную под дверью помойку, надписи на стенах, пинки на почте, унижения в магазинах, разбитые стекла, так что меня уже ничем не удивить. Никто не может поручиться, что все угли погасли, что кто-то где-то и сейчас не вынашивает планы, не готовит следующий удар, который обрушится на нас. Как поверить в случайность?
…
По дороге я зашла в оружейный магазин и купила защитные газовые баллончики с красным перцем для глаз. Маленькая модель, очень удобная и может служить несколько раз. Я регулярно ими пользовалась, когда была моложе. Была я тогда проворной, не боялась ездить общественным транспортом, да и ловкости мне было не занимать.
Филипп Джиан. «Она»}

Когда я прочитала аннотацию к этой книге, я была уверена, что это что-то типа истории «страшной мести». Или детектив. А оказалось – психологическая драма, и я в неё с размаха и смачно вляпалась. Это не плохо. Просто к концу года с драмами у меня видимо приключился некоторый перебор.
Это фрагмент жизни женщины, которая наглухо травмирована событиями прошлого и, как мне показалось, не слишком хорошо от них оправилась. Что вполне оправдано, исходя из этих самых событий. И вот приключается в её жизни период, когда наваливается все и сразу, как оно обычно бывает. Её сын собирается воспитывать чужого ребенка, ясно осознавая, что он чужой, но при этом у него нет постоянной работы. Мама главной героини собралась замуж, бывший муж завел подружку, в издательстве, где она работает тоже проблемы… Дальше наваливается ещё больше.
А начинается все с того, что её изнасиловали. Нет, не со сцены насилия, а с того, что уже изнасилованная героиня готовится встречать сына, который приедет к ней вместе со своей беременной не от него подружкой. И героиня планирует сделать вид, что все хорошо.
Это сильная книга о действительно сильной женщине, умеющей принимать решения и, в какой-то мере даже последствия этих решений. Включая и то, как развернулась ситуация с насильником. И это самый большой спойлер, который я могу себе позволить.
Вот только не получилось у меня испытать к героине особого сочувствия, несмотря на все травмирующие события, происходящие в её жизни. Уважение – да. Сочувствие – нет. И я понятия не имею нужно ли ей сочувствие читателя. По моему впечатлению, она очень любит чтобы от неё зависело все, что только можно. А ещё слишком дорожит своей болью и испытаниями прошлого, хотя отчасти это может быть и правильно.
Может быть, если я однажды перечитаю эту книгу, я испытаю совсем другой спектр чувств к героине. Но без сомнений, я прочитала её не зря, несмотря на то, что она не зацепила меня так, как должна была зацепить. А она должна была. Скорее всего она просто попала ко мне в руки не в то время и в неподходящее настроение. Так бывает.

[RoxiCrazy]

Салман Рушди. «Два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей»

_{Три дня и три ночи никто не разговаривал, внятен был только язык бури, а наши предки не умели говорить на этом жутком наречии. Наконец буря закончилась, и, словно дети, отказывающиеся верить, что их детство прошло, наши предки потребовали, чтобы все стало как прежде. Но свет хоть и вернулся, он стал другим. Белый свет, какого они прежде не видывали, жесткий, словно лампа в лицо на допросе, без теней, без жалости, от него не укрыться. Берегитесь, словно бы возвещал этот свет, я иду судить и испепелять.
Потом начались небывалости. На два года, восемь месяцев и двадцать восемь ночей.}

Или примерно 1001 ночь, ведь что годы, что месяцы в разное время имеют разную длительность.
Это история про взаимодействие джиннов и людей, история о попытке разрешить застарелый спор и ещё куча всяких других историй, плавно перетекающих одна в другую и нанизанных на нитку единого сюжета с легким налетом как восточных сказок, так и супергероики.
Признаюсь, читала я её неправильно и крайне долго. Долго – потому, что был некоторый швах со временем, но переключиться на что-нибудь более легкомысленное я не захотела. А неправильно – потому что не слишком вглядывалась в глубинные смыслы.
В первую очередь меня увлекла тщательно расписанная природа джиннов. Но ближе к концу, меня постигло горькое разочарование – они оказались слишком людьми. Разумеется, не в физиологическом плане, но мне хватило. И то, что джинны суть отражение «страстей человеческих» меня нисколько не утешило.
Когда же отдельные и довольно толстые намеки, наконец прорвались конкретикой и до меня наконец дошло, что это ещё и историческое исследование «событий прошлого», принадлежащее альтернативному и весьма утопическому будущему, я поняла, что где-то что-то упустила. Но начинать сначала не стала, и дочитала уже как есть, в надежде, что однажды вернусь и прочитаю её заново, более внимательно вглядываясь в эту историю.
Книга на самом деле этого заслуживает, она замечательная. Она многолика и многослойна, её хочется разобрать на цитаты. И на самом деле жаль, что мое первое знакомство с этой книгой не получилось более обстоятельным.
P.S. (внимание!) кого-то могут покоробить некоторые вольные, а местами, и довольно жесткие высказывания о Боге, вложенные Салманом Рушди в уста своих персонажей.

[RoxiCrazy]

Чайна Мьевиль. «Октябрь»

_{О русской революции написано много, и многие из этих произведений просто превосходны. Хотя моя книга основана на документальных материалах, она не претендует на роль исчерпывающего научного исследования. Это, скорее, краткое введение для тех, кто интересуется увлекательными историческими сюжетами, кто жаждет оказаться во власти ритмов революции. По сути, это художественное произведение. 1917 год представляет собой захватывающий роман, он полон исторических событий, надежд, предательств, невероятных совпадений, войн и интриг. Он соткан из мужества, трусости и глупости, из фарса, безрассудства и человеческих трагедий, из непомерных амбиций и эпохальных перемен, из ослепительного света, стали и теней, из дорог и поездов.}

Как уже понятно из эпиграфа, и указано в аннотации эта книга в корне отличается от того, что было написано Мьевилем раньше. И, хотя, он предлагает рассматривать «Октябрь» как произведение художественное, это все же хроника событий, происходивших на территории нашей страны с февраля по октябрь 1917 года. С небольшой предысторией. Вот только хроника эта – не столько историческая, сколько политическая.
Дело в том, что Чайна Мьевиль – социалист. Убежденный и ярый, как утверждают некоторые источники, и, это находит свое отражение как в его произведениях, так и на встречах с собратьями по перу, которые с легкой руки Мьевиля превращаются в политические баталии.
Ещё во введении Мьевиль честно признается в своей пристрастности, тем более что мало кому рассказывающему об исторических событиях удается остаться беспристрастным. Или даже никому не удается. Но меня все равно бомбило почти всю первую главу. Особенно возмущали довольно топорные попытки вызвать антипатию современного читателя к тем, к кому по мнению автора читатель должен её испытать. Это сохранится на протяжении всего повествования, но самый яркий пример был все же в начале:
«Чтобы удержать революцию, – говорил министр внутренних дел России В. П. Плеве, – нам нужна маленькая победоносная война». Что могло быть лучше для шовинистов, чем «низшая раса», такая, например, как японцы, которых сам царь Николай II называл «обезьянами»?
Вот кажется мне, что тыкать пальцем в Николая II, с криком «Смотри – расист!», когда подобное отношение к азиатам (и не только) в то время было практически повсеместным, как минимум – неправильно. Так много на кого можно указать, вплоть до сегодняшнего дня.
Кроме того, в тексте есть кое-какие неточности, которые русскому редактору не мешало бы если не исправить, то снабдить комментариями, но видимо не судьба. И это наводит на размышления о качестве перевода. Серьезно, я очень жалею, что не владею английским на уровне, который позволил бы мне сравнить оригинал с переводом. Потому что налет художественности, который, вероятно, должен был добавить повествованию атмосферности, местами весьма внезапен.
После первой главы чтение шло чуть легче, но не потому, что изложение стало лучше, просто я акклиматизировалась к пристрастности, проявлявшейся даже в глаголах (не говоря о прилагательных), внезапностям текста и некоторых суждений, а также к не менее внезапным, ничем не подтвержденным эпитетам. Например, Мьевиль назвал «знаменитыми большевиками» двух человек, которые в тексте до этого ни разу не упоминались, и никак не обосновывает их «знаменитость». Более того, в «списке имен», приведенном в конце книги упоминается только один из них. Коротко и сухо. О втором упоминаний нет. Видимо предлагается или поверить на слово, или разыскать информацию о деятельности сих личностей самостоятельно.
А в целом, октябрьская революция, ради которой книга и была написана, в пересказе Мьевиля выглядит какой-то до нелепости… случайной. Особенно на фоне подробного помесячного описания периода между двумя революциями. Ленин взывал и впадал в библейский гнев, Керенский был бессвязен и сбивчив, ЦК пребывал в перманентном ошеломлении, Благонравов метался по Петропавловской крепости в поисках сначала фонаря для подачи сигнала, а потом места, куда его водрузить.
Но революция таки свершилась, до конца книги оставалось совсем немного, и я уже почти расслабилась, и даже набрала воздуха для облегченного вздоха, как Мьевиль от всей своей социалистической души двинул мне под дых:
Уже целых сто лет Октябрь подвергают нападкам грубые, не знающие истории, невежественные, недобросовестные личности. Не повторяя их насмешек и глумлений, мы все же хотели бы задать русской революции несколько вопросов. […]
…неужели Октябрь должен был неумолимо привести к власти Сталина? Неужели предназначение революционных событий 1917 года – это ГУЛАГ?
Post hoc ergo procter hoc. Ложная дилемма (да – я уже успокоилась до такой степени, что могу немного оперировать умными словами и обобщать). Логические погрешности свойственны человеческому мышлению, а потому, не вступая в полемику с тем, кто не может мне ответить, я, пожалуй, завершу свой рассказ об этой книге.
История не терпит сослагательного наклонения, это общеизвестно. Рассуждать как могли бы развиваться события можно до бесконечности. Но если представить это невозможное интервью, где русская революция ответит на вопросы английского социалиста Мьевиля, мне приходит в голову только одна фраза которую он мог бы услышать в ответ: Сделайте лучше.
С учетом ошибок, совершенных нашими прадедами – сделайте лучше в своей стране. А мы, потомки тех, кто делал революцию у нас, кто противостоял революции и, кто, рискуя утонуть, плыл по течению в те безумные и страшные годы вам поаплодируем.
У меня все.

Ну и на правах постскриптума ещё две, наиболее запомнившиеся цитаты:

Работы таких художников-провидцев, как Велимир Хлебников (самопровозглашенный "Король Времени"), Наталья Гончарова, Владимир Маяковский, Ольга Розанова, странная красавица русского авангарда, едва освещали край, где большинство было безграмотным.

Вечерело в атмосфере бурных дебатов, недоразумений, приготовлений.

[RoxiCrazy]

Дженнифер Макмахон. «Люди зимы»

Скажи, когда снег становится водой, помнит ли он, как был снегом?

Я все же не удержалась, и взяла в качестве эпиграфа фразу, которая вынесена на обложку книги. Но честно предупреждаю, что эта фраза может заставить ждать от неё больше чем она может дать.
Это неплохая история для холодного снежного вечера. Убедительные, правда, местами, местами не слишком адекватные персонажи, интересная завязка, мистическое очарование зимнего леса. Это «Кладбище домашних животных» Кинга, рассказанное иначе. Тактичнее, глубже и, пожалуй, интереснее. Здесь две ветки повествования, одна – в прошлом, другая – в настоящем. Обе взамосвязаны, и одна является продолжением другой. Вот только ветка прошлого - и есть история. Просто разбавленная событиями «настоящего» и за счет них книге добавлен объем и дополнительные оттенки.
Есть ещё третья то ли ветка, то ли ответвление, но мой взгляд это излишество, потому что её единственное назначение – сделать так, чтобы история продолжалась, как это бывает в большинстве ужастиков. Не думаю, что у книги будет псевдопродолжение «в другом месте в другое время». Но мне сложно простить наличие такого приема, потому что I’ll be back-и в ужастиках мне надоели ещё лет 10 назад. Этот прием выскакивает в самом конце книги, но, к сожалению, это далеко не единственная вещь, подпортившая мне впечатление.
А вот со слишком очевидным сходством одной из главных героинь «Людей зимы» с главной героиней «Обещай, что никому не скажешь» пришлось столкнуться почти в начале. Точнее схожи не сами героини, а некоторые обстоятельства их жизней. Судите сами: девочка Кейт, главная героиня «Обещай, что никому не скажешь» жила в общине хиппи, в отрыве от благ цивилизации доступных другим детям. И, естественно, очень переживала по этому поводу. Девушка Рут, одна из центральных персонажей «Людей зимы» выросла на небольшой ферме, которую её родители купили за бесценок, после того, как прочитали конспирологическую книгу о том, как «выйти из Системы». И благ цивилизации у неё тоже недостача. Это слишком очевидное совпадение, по крайней мере для меня.
Остается надеяться, что такие девочки не встречаются во всех произведениях Макмахон, потому что я планирую прочитать ещё как минимум одну её книгу.

[RoxiCrazy]

Эрик Кандель. «Век самопознания. Поиски бессознательного в искусстве и науке с начала ХХ века до наших дней»

_{Важнейшая задача науки XXI века состоит в том, чтобы разобраться в биологических механизмах работы психики. Возможность решения этой задачи открылась в конце XX века, когда произошло слияние когнитивной психологии (науки о психике) с нейробиологией (наукой о мозге). Плодом явилась новая наука о психике, позволившая разрешить ряд вопросов о нас самих. Как мы воспринимаем мир, как обучаемся, как работает наша память? Какова природа эмоций, эмпатии, мышления и сознания? Где пределы свободы воли?}

Вообще-то я прочитала эту книгу уже больше года назад. Сначала отложила написание отзыва, потом решила, что не буду его писать вообще, пока не прочту её повторно. Но с той поры как максимум – брала книгу с полки, и, покрутив в руках, ставила обратно.
И мне безумно жаль, что так происходит. Потому что «Век самопознания» это чудеснейшая в сути своей книга. Кроме полностью научных выкладок, здесь есть рассказ об истории венского модерна, на примере таких художников, как Климт, Кокошка и Шиле, трудов Фрейда, новелле «С широко закрытыми глазами» Шницлера. О том, как менялось художественное искусство в связи с изобретением фотографии и синтетических красок. И, наконец о том, как мы воспринимаем художественное искусство.
Бессознательное Канделя, это не столько психологическое понятие, сколько нейробиологическое. Это те, процессы, которые позволяют нам воспринимать и оценивать произведения искусства. Те процессы, которые отвечают за творческие порывы. Те процессы, которые происходят ежесекундно в нашем мозге, и которые мы не осознаем.
Венскими художниками Кандель не ограничивается, просто рассказ о других художниках не столь подробен, и, зачастую, касается только  каких-то отдельных произведений. В основном речь идет о портретах, потому что на их примере, Кандель рассказывает о механизмах восприятия мимики и жестов. То есть о том, что принято называть эмпатией. Об аномалиях и травмах, меняющих восприятие и сказывающихся на творчестве.
«Век самопознания» это высокоинформативная и довольно увесистая книга, в ней 570 с хвостиком страниц текста и ещё 135 с благодарностями, примечаниями, списком литературы и предметно-именным указателем. Но проблема в том, что эта книга написана ученым. Безусловно, это хорошо. Ученые должны рассказывать об открытиях не только в узком кругу участников научных конференций, но и более широкой аудитории. Но есть одна маленькая загвоздка, которая затрудняет чтение подобного рода литературы. Язык.
Очень часто, ученые в своих книгах говорят на другом, отличном от общечеловеческого языке. Они оперируют терминами, значение которых сами понимают досконально. При этом не учитывают, что для читателя, словосочетание, например, «полосатое тело» вовсе не означает всей совокупности функций и взаимодействий, которые оно подразумевает для ученого.
Нет, разумеется, Кандель объясняет терминологию, рассказывает о взаимосвязях, и прочих вещах. Вот только объяснения эти все же специфичны и временами зубодробительны. Более того – Кандель регулярно увлекается, и, разъясняя то или иное понятие или функцию, рассказывает и о смежных областях, заканчивая такое рассуждение словами «Но об этом мы поговорим в главе такой-то». Для меня это означало, что следует оставить закладку. Потому что к тому времени, как дело дойдет до указанной главы, данное объяснение придется перечитывать.
Да, я сумела разобраться в научной информации, правда довольно поверхностно. Этого хватило, чтобы иначе взглянуть на некоторые произведения искусства. Но мне этого недостаточно. Я хотела бы вникнуть в предоставленную мне Канделем информацию глубже. Разобраться полнее, при этом не перелистывая судорожно страницы в поисках разъяснений. Возможно позже, спустя какое-то количество профильных, но чуть более «популярных», нежели «научных» книг, мне это и удастся. А пока…
*звук запихиваемой обратно на полку книги*

[RoxiCrazy]

Вот до сих пор не уверена что это стоит сюда класть, потому что вряд ли внимание кого-то из форумчан привлечет эта книга, но Руслан меня активно убеждает что выкладывать надо все  . Так что если что - я не причем   

Лаура Эскивель. «Шоколад на крутом кипятке»

^{Порою она плакала безо всякого повода — это когда Нача крошила лук, но так как обе о причине этих слез знали, то и за плач это не считали. Даже превращали его в игру, так что в детстве Тита не различала, какие слезы от смеха, какие от горя. Для нее и смех был своего рода плачем.
По той же причине наслаждение едой она принимала за наслаждение жизнью. Да и легко ли для существа, познавшего жизнь через кухню, постигать мир за ее пределами. Этот огромный мир уходил от порога кухни в сторону комнат дома, потому что мир, граничивший с задней дверью кухни, за которой находились двор, садик и огород, принадлежал ей целиком, здесь она была хозяйкой. И этим отличалась от сестер, которых мир за пределами дома страшил самыми неведомыми опасностями.}

Лично для меня сама завязка, как и некоторые события истории ощутимо отдавали мылом. Когда главную героиню книги, Титу, пришёл сватать её возлюбленный, он получил от матери девушки категорический отказ. Потому что по семейной традиции младшая дочь в семье не имеет права выходить замуж и иметь детей. Её предназначение – ухаживать за матерью до её смерти. Нет, это пока не мыло, а этакий глобальный вариант «стакана воды в старости». Но, у матушки Елены дочь не одна, так что парню от широты души предложили другую дочку, не связанную обязательствами. И парень, недолго думая согласился. Чтобы прожить жизнь пусть не вместе, так хоть рядом с возлюбленной. И мне нечего сказать по поводу такого выбора кроме «брррррррр».
И нет, я не буду пересказывать сюжет книги полностью, скажу только, что это все же не совсем любовный роман, несмотря на явную сюжетную схожесть, иначе я не стала бы это читать. Это история семьи, история любви, история жизни.
События в духе магического реализма здесь перемежаются с рецептами чуть ли не на все случаи жизни. Блюда мексиканской кухни, изготовление спичек, сургуча, туши, народные средства от ожогов, дурного запаха изо рта и сухости губ, вплетены в повествование так плотно и естественно, что не выглядят инородными вкраплениями. Но на первом месте конечно же кулинария. Точнее, на первом месте – Тита. Но кулинария – это то, что удается ей лучше всего, и тот способ магии, которым она сама того не желая воздействует на окружающих.
Честно скажу – в процессе чтения особых восторгов по поводу книги я не испытывала. Да, ирония и абсурд уравновесили драму, превратив её тем самым скорее в символическую, а местами и поучительную, сказку. Да, симпатия к Тите и паре второстепенных персонажей оказалась столь велика, что я как-то незаметно прочла аж две трети книги, невзирая на уже упомянутый мыльный привкус. Дочитывала довольно лениво – спасал небольшой объем произведения. А потом случилась концовка.
Я временами сталкиваюсь с тем, что концовка портит впечатление от приятной или, ещё хуже – хорошей книги. Бывает, авторов подводит желание сделать хэппи-энд похэппиэндистей. Бывает, в конце персонажи вдруг перестают быть собой. Или ещё какая-нибудь напасть приключается. Что же касается завершения этой истории… то, как заканчивается история Титы – это, наверное, единственный возможный в рамках этой книги хэппи-энд. Потому что классическое и, возможно, кем-то ожидаемое «и жили они долго и счастливо» попросту низвело бы историю до любовного романа средней паршивости с претензией на магический реализм. А так – символическое и смыслово правильное завершение. Самая настоящая точка, дающая начало совсем другой истории.

[RoxiCrazy]

Оливия Лэнг. «Одинокий город. Упражнения в искусстве одиночества»

_{Одиночество, как я начала осознавать, – пространство людное: это сам город. А когда обитаешь в городе, даже в таком жестко и логично обустроенном, как Манхэттен, начинаешь с того, что в нем теряешься. Со временем создаешь себе мысленную карту, собрание любимых мест и предпочтительных маршрутов, лабиринт, который ни один другой человек никогда не сможет в точности повторить или воспроизвести. И в те годы, и далее я обустраивала свою карту одиночества, сотворенную из нужды и интереса, слепленную и из моего опыта, и из чужого. Я хотела понять, что это значит – быть одиноким и как это устроено в жизнях других людей, попытаться отобразить сложные взаимоотношения между одиночеством и искусством.}

Фактически, я купила эту книгу из-за названия. Оно как-то сразу вызвало у меня отклик, но в то же время немного ввело в заблуждение. Я почему-то решила, то речь идет об одиночестве добровольном. А потому, меня несколько удивило, что в аннотации опыт, о котором рассказывает Оливия Лэнг был назван «наипостыднейшим». Хотя прошлое время тут неуместно. Это прилагательное до сих пор вызывает у меня ступор.
Вопреки моим ожиданиям, оказалось, что в книге идет речь о негативном опыте одиночества. С ним сталкивается, скорее всего каждый человек, без исключений. Этот болезненный и горький период может начаться в силу множества причин. Жизненные обстоятельства, травмы, как психологические, так и не только, общественный остракизм, социальные перемены. Список причин чуть менее чем бесконечен. Для Оливии Лэнг он начался с переезда в Нью-Йорк, город, где её никто не ждал.
И именно Нью-Йорк выступает в качестве основной локации книги, правда, немного разбавленный поездкой Чикаго, воспоминаниями о детстве в Англии, а также Twitter и Facebook. И «карта», которую создавала Лэнг совпадает с местами так или иначе связанными с персонажами книги, а её маршруты пересекались с их маршрутами.
Да, как в художественном произведении в этой книге есть центральные персонажи. Эдвард Хоппер, воплотивший одиночество в своих картинах. Энди Уорхолл, экстравагантный одиночка, окруженный многочисленной свитой. Дэвид Войнарович, всю жизнь сражавшийся за право быть зримым и чей прах, в числе прочих, был развеян на лужайке перед Белым Домом, в рамках, наверное, самой громкой акции протеста против безразличия властей к проблемам СПИДа. Генри Дарждер, почти абсолютный одиночка и отшельник, всю жизнь проживший в «слепом пятне» общества, и творивший свои «Царства несбыточного», о которых узнали лишь после его переезда в хоспис. К их работам и эпизодам биографии Оливия Лэнг возвращается снова и снова.
Есть здесь и персонажи второго и даже третьего плана. Валери Соланс, Клаус Номи, Питер Худжар, Джош Хэррис, Билли Холлидей, Жан-Мишель Баския и даже Грета Гарбо возникают на страницах книги наглядными иллюстрациями тех или иных аспектов одиночества.
В своем исследовании, я бы даже сказала, препарировании одиночества, автор не обошла вниманием труды психологов и автобиографические работы личностей, чье одиночество привлекло её внимание. Обживая, изучая и сравнивая аспекты и предпосылки, Оливия Лэнг не жалуется, не заигрывает с читателем, пытаясь вызвать сочувствие к себе. Она просто рассказывает.
В этой нехудожественной книге я нашла то, чего часто не хватает книгам художественным – атмосферу и настроение. А ещё – кульминацию. Серьезно. Здесь есть кульминация – глава, посвященная социальному остракизму, равнодушию и гонениям, которым подвергались и от которых страдали, например, люди с иным цветом кожи, сексуальные меньшинства, и, особенно – люди, ставшие первыми жертвами СПИДа, в те времена, когда об этом заболевании ничего не было известно.
Я не читала – я прожила «Одинокий город» вместе со всеми его героями и вместе с самой Оливией. Потому что откликнулось. Разумеется, не все вызвало у меня отклик, но это не так важно. Отдельно хочется отметить что Оливия Лэнг, в отличие от некоторых самостоятельных исследователей избежала одной очень распространенной ошибки. Она не пытается подогревать интерес навязчивым повторением какого-нибудь вопроса. Она не обещает подарить читателю волшебную таблетку от одиночества или дать какой-нибудь универсальный совет. Как я уже сказала – она просто рассказывает. Хотя универсальный совет, в виде короткого и логичного вывода в этой книге есть. В самом конце.
И на этом бы мне остановиться, но без замечаний обойтись не получится. Но оба замечания не имеют отношения к содержимому книги.
Первое – уже упомянутое прилагательное «наипостыднейший». Да, Оливия Лэнг говорит о том, что состояние одиночества часто воспринимается самим человеком как постыдное. Но нигде. Ни в одном предложении нет даже тени мысли что быть одиноким стыдно. И мне искренне непонятно к чему в аннотации использовано это слово, да ещё и в превосходной степени.
Второе – формат. Ежегодно, да то там ежегодно – ежемесячно в переплете публикуется куча шлака. Чтобы придать солидности мелким повестушкам, издатели искусственно наращивают объем за счет увеличенных шрифтов, полуторных, а то и двойных междустрочных интервалов, несоразмерных отступов от края страницы. И издают полученный мыльный пузырь в переплете с гордой надписью: роман. А «Одинокий город», яркая, откликающаяся и увлекательная книга, может для многих пройти незамеченной, только потому, что мягкий переплет недолговечен, да и лаконичный (и прекрасный) дизайн совершенно теряется в таком формате. Фи, господа, фи.

[RoxiCrazy]

Рю Мураками. «Монологи о наслаждении, апатии и смерти»

_{Мне хотелось, чтобы она поговорила со мной о чем-нибудь другом, не важно о чем, о чем-нибудь забавном: о фильмах и актерах, которые ей нравились больше чем музыка; что, например, раньше она любила «Роллинг Стоунз», но теперь ей нравится хип-хоп; или «если я не вымою голову с утра, я весь день буду себя ужасно чувствовать, но даже когда я себя ужасно чувствую, стоит съесть мороженое «Хааген-Дагз», ну, знаете, такое, с ромом и изюмом, и все сразу пойдет так, как надо»… Но после того, что она рассказала мне…}

Нелегкая это оказалась книга. Безусловно это было ожидаемо. Однажды я ознакомилась со сборником рассказов «Токийский декаданс», где Рю Мураками рассказывает об особенностях работы японских проституток, и после которого меня ощутимо потряхивало. Все же самые страшные книги не про зубастых тварей потустороннего происхождения, а о том, что люди делают с самими собой и другими людьми. Но «Монологи» оказались несколько иными.
Это трилогия, хотя мне кажется здесь более уместно будет слово «триптих». Каждое из трех произведений, входящих в «Монологи», является фрагментом, из которых, впрочем, общее целое все равно не складывается. Во всех трех частях разные рассказчики – случайные свидетели, которые однажды встретились с одним или всеми тремя главными героями «Монологов».
И, если отбросить всё, кроме этих главных героев (а отбросить придется очень много), то картина вырисовывается следующая: Язаки, продюсер музыкальных фильмов и две его любовницы Кейко и Рейко однажды разбежались. Сначала Язаки оставил Кейко в Японии и больше не выходил с ней на связь, а затем отослал во Францию Рейко. А сам добровольно стал бомжевать в Америке. Не слишком интересная завязка, не правда ли? И если бы я знала заранее, что все будет кружиться вокруг особенностей взаимоотношений этих троих, я бы не взяла в руки эту книгу. Их там слишком много. И троицы, и особенностей.
Строится повествование действительно на монологах. В каждом из трех повествований, кроме основного монолога рассказчика присутствуют монологи кого-то из главных героев, а также монологи других героев, пересказываемые либо рассказчиком, либо его собеседником. Короче монолог в монологе и монологом погоняет. Отчасти это напомнило мне «Тропик Рака». Но лишь отчасти. Те же «здесь и сейчас» переходящие в воспоминания, с крайне размытой границей между ними, так что временами не сразу понимаешь, что одно уже перешло в другое. Вот только Миллер в разы эмоциональней (и благопристойней). У Рю Мураками же придется иметь дело скорее с относительно художественным перечислением фактов. А эмоции он оставляет на откуп читателю, как и ответы на заданные вопросы.
Кроме того, в этой книге нет людей, которым хотелось бы посочувствовать, включая рассказчиков. За исключением разве что третьего, японца, проживающего на Кубе и совсем уж эпизодических персон, которых главные герои, а конкретно Язаки и Кейко, втягивали в свои бдсм-игрища, обильно накачивая их наркотиками и накачиваясь сами. И нет, я не буду вдаваться в подробности, потому что происходившее на страницах книги мне чисто по-человечески неприятно.
Я прекрасно осознаю, что исторически, у японцев сложилось совсем иное отношение к сексу и к различным его формам. Будь дело только в этом было бы гораздо проще охарактеризовать эту книгу. То, что делает Рю Мураками выходит даже за пределы порнографии, потому что стремится показать читателю не сексуальные игрища. А психологическую травму страны, глубину падения надлома как в отдельных японцах, так и японской нации в целом. Но, как мне кажется, можно найти другие произведения, в которых этот самый национальный надлом будет чувствоваться без сопутствующего ощущения, что меня засунули в чан с экскрементами.
Я откровенно удивлена что вообще дочитала эту книгу. Этого бы не произошло, купи я для начала только «Экстаз» (первую часть), как и планировала, а не все три в одной книге. Но случилось как случилось. Зато в самом конце третьей части, я наткнулась на высказывание, которое и взяла для эпиграфа. Не потому, что оно как-то по-особенному характеризует эту книгу. А потому, что эта цитата как нельзя лучше отражает мои эмоции по отношению к прочитанному. Я хотела бы, чтобы эта книга была о другом. Или рассказана иначе. Все что угодно, а не то, что я прочла.

P.S. Вообще, я ещё планировала «Мисо-суп». Но теперь уже не уверена, что доберусь до него однажды.

[RoxiCrazy]

Дот Хатчисон. «Розы мая»

^{Хатчисон– Как думаешь, это когда-нибудь пройдет? – внезапно спрашивает Блисс.
– Что пройдет?
– Чувство, что ты жертва.
Немного странно, что ответ на этот вопрос они ждут от меня. Обе старше, пусть и ненамного, но с другой стороны, мой мир взорвался пять лет назад, и в этом плане приоритет за мной.
– Многое меняется, – говорю я. – А закончится ли, не знаю.}

Аннотация к этой книге снова заставила меня гневно фыркнуть. «Выжимка» в равной степени могла подойти и к «Саду бабочек». И выглядела так, как будто «Розы мая» это «Сад бабочек» с минимальным изменением сюжета. Поэтому я не стала покупать эту книгу. Но теперь, когда я её прочитала – куплю. Потому что аннотация, как это часто бывает, солгала не солгав. Просто поставила совсем иной акцент.
В этой книге снова действует та же команда ФБР, что допрашивала Инару в первой книге. Есть здесь и Инара с Блисс в качестве второстепенных персонажей. Их присутствие настолько оправдано, что у меня нет по этому поводу никаких замечаний. Но рассказывается здесь о другом преступлении – о маньяке, убивающем девушек в церквях и оставляющем своих жертв в окружении цветов. И главная героиня теперь другая, но не менее яркая, чем Инара.
Повествование ведется как от первого, так и от третьего, и даже второго лица, когда речь заходит о преступнике. Правда эти вставки, обращения к маньяку, довольно быстро перестали на меня действовать. Первая – пробрала, да. Остальные, скорее раздражали, потому что были уже чуть менее убедительны. Вычислить преступника по этим вставкам оказалось довольно просто, и, если бы суть книги была в этом – она бы меня разочаровала. Вот только книга эта не о маньяке.
«Розы мая» в первую очередь книга о том каково это – быть жертвой. В «Саду бабочек» тоже присутствовал этот акцент, пристальный взгляд на жертву, а не на преступника. Здесь же это выражено ещё сильнее. Каково это – жить дальше, когда общество видит в тебе жертву преступления? Каково семьям, чьи близкие стали жертвами? Как они живут? Как они справляются, если ухитряются справляться? И вот за это я готова простить все недочеты, встретившиеся мне в этой книге, и даже перемазанный соплями финал предыдущей.
Ведь согласитесь, как для жертвы преступления, так и для близких такого человека, ничего не заканчивается ни с поимкой, ни с судебным приговором, ни даже со смертью преступника. Им предстоит ещё жить в мире, которому они больше не доверяют. Жить в обществе, которое не преминет напомнить о том, что в их жизни случилась беда. И не так важно, чем напомнит – косым взглядом, шепотом за спиной, брошенным в лицо обвинением или сочувственным словом. По незажившим ранам – это всегда больно.
Я рада что прочитала эту книгу. И, если Дот Хатчисон на этом не иссякнет – обязательно загляну в следующую. О следователях есть много книг. О преступниках – более чем достаточно. А «Сад Бабочек» и «Розы мая» рассказывают о тех, о ком действительно стоит рассказывать.

^{Не важно, почему ты делал это, почему выбрал их, нас, меня. Не важно, как ты оправдывал себя. В любом случае ответы имели смысл только для тебя. Они были твои. Неверные.}

[RoxiCrazy]

Роберт Дарнтон. «Цензоры за работой»

_{Как государство формирует литературу}

_{Этнографический подход к цензуре понимает её холистически, как систему контроля, которая пронизывает институты, окрашивает человеческие отношения и достигает тайных движений души. Принимая столь широкий угол обзора, этнографическая история может отдать должное разным способам, которыми цензура осуществлялась в разных обществах. Она позволяет избежать конкретизации понятия цензуры или её превращения в четкую формулу, включая даже нарушения деклараций прав. Не оспаривая вероятность этих деклараций, этнографическая история рассматривает их как части культурной системы. При этом она не уничтожает любую почву для дискуссий, стараясь уравнять условия научных исследований.}

В самом начале книги Роберт Дарнтон рассуждает о киберпространстве, неограниченной слежке, и воле государства перевешивающей права его граждан. И, я хотела взять цитату из вступления, но передумала. В отрыве от контекста такая цитата может заставить подумать, что автор предлагает какие-то решения, или раскрывает какие-то «страшные тайны». Но ничего подобного в «Цензорах» нет, потому что эта книга обращается к прошлому, и, не пытается заглядывать в будущее. В этой книге три части, подробно рассматривающие работу цензоров в разные периоды времени. Франция XVIII века, Индия XIX и Восточная Германия XX.
«Цензоры» оказались весьма дружественными в плане примечаний и ссылок. Издательство не стало убирать это все в конец книги, как это часто бывает, и меня это порадовало, потому что я не слишком люблю метаться между текстом и примечаниями. Правда, иногда примечание один в один повторяло уже сказанное в тексте, что слегка раздражало. Ну и немного затрудняло чтение наличие французских и немецких терминов и оригинальных названий произведений в соответствующих частях, не всегда переведенных даже в скобках.
Первые две части написаны живо и легко, часть, посвященная Индии времен колониализма, вообще читается как шпионский детектив. Во всех трех частях Дарнтон подробно рассматривает аспекты и особенности работы цензоров и книгопечати указанных периодов, да ещё и делает это увлекательно.
А вот немецкая часть немного пробуксовывает. Кроме того, именно здесь временами проскальзывают не вполне верные акценты. В книге есть пара конкретных примеров, когда изданная в ГДР «спорная» книга не вызывала никого резонанса, ровно до тех пор, пока на неё не выходила рецензия в ФРГ. То есть дело было не столько в цензуре, сколько в пропаганде, и именно указующий перст «с той стороны Стены» был отправной точкой для снятия книги с продаж. Также автор допустил несколько неверную трактовку, утверждая в одном отрывке, что действующие лица желали не допустить «никакой либерализации», в то время как в сопроводительной цитате русским по белому сказано «избежать излишней». Читая текст иначе, чем он написан, надо бы все же приводить аргументы для такого прочтения.
Казалось бы, раз разговор начался с современных средств передачи информации, то где-то тут и должен закончиться. Но нет. Заглянув в Восточную Европу XX века, Роберт Дарнтон, не стал возвращаться к современности. Милан Кундера, Норман Маня, Данило Киш и конечно же Солженицын. Дарнтон вкратце рассматривает политическую ситуацию в каждой из стран, откуда родом упоминаемые авторы, правда обзывает все вариации коммунистическо-социалистических режимов «формами сталинизма». Да так упорно, что я поставила Дарнтону диагноз «кобафобия» («сталинофобия» слишком длинно, и громоздко). Но потом все же подытоживает тему цензуры в целом. И подбрасывает дровишек в и без того горячую тему тотальной слежки.
Но книга все равно отличная, познавательная и легкая в восприятии. Даже заключение мне не испортило впечатления, скорее позабавило. Дарнтон действительно пытался остаться беспристрастным. Даже с учетом занозы сталинизма, потому что хоть он и зациклился на этом немного, но все избежал соблазна пропаганды и антипропаганды. И даже признает, что пресловутая «свобода слова» все равно накладывает на писателя ограничения. А пара-тройка вполне ожидаемых ляпов не в счет.

[RoxiCrazy]

Нова Рен Сума. «Стены вокруг нас»

_{К любому месту привыкаешь, начинаешь считать его своим домом. Многих из нас роднил страх, который мы постоянно испытывали в той, прежней, жизни. Оттуда хотелось сбежать, покинуть тонущий корабль, да поскорее. Говорят, дом там, где сердце. Не только. Дом там, где тоска, где отчаяние и безнадежность. Да, в тюрьме мы чувствовали себя совсем как дома.}

Если бы я прочитала эту книгу в подростковом возрасте, меня бы сплющило. Во всяком случае мне хочется думать, что было бы именно так. И, я не знаю, что сделала со мной эта книга, но говорить о ней я могу только иносказательно. Может быть потому, что для себя я отнесла эту историю не к фэнтези, не к мистике, а к жанру, от которого они произошли – к сказкам. Но не простым, а назидательным.
Здесь нет добрых фей-крестных, явных волшебных предметов, спасающих жизнь главным героям и тому подобной атрибутики. Зато есть девочки-подростки, две из которых и рассказывают эту историю. Одна – серая мышка, вознамерившаяся стать балериной. Другая – хорьчиха, совсем неслучайно оказавшаяся в стае крыс, населяющих тюрьму для несовершеннолетних преступниц на севере штата. И тропическая птица, чье яркое оперение сводило мышку с ума. А ещё ядовитый плющ, разросшийся на стенах тюрьмы. Но более всего со сказками эту книгу роднит финал. Не «стали они жить-поживать», и, разумеется, не «пир на весь мир». Но каждому по заслугам, как бывает только в сказках.
Как и во многих книгах о подростках здесь много особенностей этого периода предвзросления. Это и эгоцентризм, и жестокость, и запредельная жажда внимания, толкающая на необдуманные поступки, и максимализм, и желание избежать ответственности за совершенное злодеяние. Да что там ответственности – кто-то бежит даже от самого факта злодеяния, даже если из-за этого пострадает кто-то другой. В этом плане «Стены…» мало чем отличаются от других подобных произведений.
И все же именно эта книга зацепила меня больнее, чем те же «Девочки» и в разы сильнее чем «Паника» и «Прежде, чем я упаду» вместе взятые. Может потому, что слова и мысли рассказчиц, показались мне более искренними, даже когда они пытались меня обмануть. Может, потому, что повествование, поделенное на двоих, оказалось чуть менее затянутым. Хотя, в «Панике» повествование тоже разделено на персонажей, правда ведется оно от третьего лица. Может быть это заслуга точно отмеренной порции мистики, естественно вплетенной в сюжет, чего в предыдущих книгах не было. Я не знаю.
Но сейчас, дописывая этот отзыв я испытываю сильный соблазн, определить эту книгу в «Лучшее», а не в «Прочитанное». Думаю, чуть позже определюсь окончательно.

[RoxiCrazy]

Не ради срача, а установления истины для…

Журналы дают им [женщинам] возбуждающее и держащее их в тонусе чувство, которое они переживают так редко и которое мужчины испытывают в своих группах постоянно – это чувство сопричастности без тени какой-либо враждебности к миллиону других людей твоего пола, мыслящих и думающих так же, как ты

Проще спросить у мужчин, решила я, отсмеявшись. А потому вопрос: испытываете ли вы, дорогие форумчане, вот это самое чувство сопричастности к своему полу? Развернутый ответ и/или свой вариант приветствуется, но не обязателен, можно просто ответить подходящей вам цифрой. И да... вполне возможно что именно результат этого спонтанного голосования решит быть отзыву на прочитанное или не быть.
1) Да, постоянно
2) Да, иногда
3) Нет
4) Чё за хрень?

[Holod]

   Хмм, дайте ка я попробую перевести для себя эту цитату на понятный мне язык: Мужская солидарность у мужиков встроена в базовую комплектацию, женщинам же, чтобы вызвать это чуждое для себя чувство, нужно регулярно принимать допинги в виде прочтения (скорее всего в группах, с выражением и по ролям) всякой макулатуры вроде "Burda-мода" и "Натали". Ибо без регулярных инъекций сего животворящего глянца все женщины ненавидят друг друга и вообще "Женской дружбы не бывает".

   Автор весьма странный тип. Хотя озвученные ним идеи в последнее время весьма популярны.

   Но отвечая по сути вопроса: нет(3), ничего такого особенного не чувствовал.

   З.Ы. Гипотетически обращаясь к автору сего полета мысли, вспоминается фраза одной "антифеминистки", которая отвечала на провокационные вопросы феминисток. Там она обращалась к девушке и говорила про парней, но этот автор, насколько я понял, мужчина и я цитату немного изменил: " Парень, не все бабы в мире это твоя бывшая". Думается мне, эта фраза сюда очень подходит.