«Небо синее - в цветке,
В горстке праха - бесконечность;
Целый мир держать в руке,
В каждом миге видеть вечность.» (с)
Волны живут недолго.
Их жизнь – биение о скалы, порождающее миллионы брызг – краткоживущих детей воды и ветра. Волны, как и все во вселенной, не желают угаснуть бесследно.
Сейчас в смешении морской стихии царила ярость. Ярость эту не умаляло и то, что стены, которые они пытались сокрушить, были куда прочнее прибрежных скал.
Стены эти были плотью от плоти вод – и одновременно чем-то другим. Бешеным вихрем, пределом на границе миров, оковами и преградами. Тем, что сдерживало жизнь – и тем, что её берегло.
Волны тревожило то, что они несли. Они пытались предупредить обитателей неприступной для них самих Твердыни так, как умели это делать. Единственным доступным способом.
Расколовшись о стены, рожденные магией спящего Ангела.
Сегодня их прочность желала испытать другая магия. Магия, отнявшая речь ундин, обессилившая водяных фей, умертвившая пляшущих пузырьковых духов.
Чужая магия не хотела, чтобы о её приближении узнали.
И от этого ярость волн, защищавших своего Повелителя, была как никогда сильной….
***
Он молчит. Тишина – это пустота. Тишина – наполненность. Тишина – совершенство. Первый звук – первое Слово раскололо алмаз целостности и наделило мир двойственностью. Появилось разграничение – тишина и звучание. Двойственность породила перемены. Перемены разбили совершенство на миллиарды крошечных граней…
Дума скользил сквозь эти звуки, и они обтекали его расступившимся потоком. Когда-то один Якорь развел так воды Красного Моря – и оно не посмело коснуться чудотворца.
Дума мог позволить себе большее. В конце концов, он не был Однодневкой…
Даже здесь, в Обители Безмолвия, где звук нес крах многолетних трудов – он двигался, тише самой тишины. Это было опасно – заходя так далеко за грань составляющей тебя сути легко приблизиться к её противоположности. Абсолютная тишина так же близка к абсолютному звучанию, как могут быть близки начало и конец окружности.
Цветы дарили ему свои тайны. Цветы, впитавшие в себя мудрость Тишины, знали ответы на вопросы, которым лучше никогда не звучать – иначе их мудрость будет осквернена.
«Мудреца спросили:
-Может ли Всемогущий Бог создать столь тяжелый камень, что не сумеет поднять?
- Конечно, - ответил мудрец. - Не имея слабости, мог бы он назваться Всемогущим?
-Но это же противоречие, - возразили ему.
Мудрец лишь улыбнулся и покачал головой.
- Противоречие не в Боге, а в вашем восприятии мира…
Прав ли мудрец? Что он подразумевал?»
Дума размышлял над этой сутрой, когда тишина приобрела оттенок тревоги. Это было не его безмолвие – что-то властно шло с востока, заставляя умолкать тревожные крики перепуганного моря. Пока источник чуждого молчания был далек, но Дума уже не раз ощущал подобное.
Р’лайх вновь пошел в атаку…
***
Равноценный обмен. Все алхимия пронизана им.
Ты берешь из мира и отдаешь в мир. Форма неважна, как неважен размер и происхождение, пока сохраняется ценность сути. Но как оценить сущность? Действительно ли жизнь одного дешевле жизни многих? Слеза ребенка – важнее благополучия целого мира?
Он искал этот ответ, слушая, как закипающий отвар шепчет ему свои секреты.
Санитас знал, что лучшие вопросы – те, задавая которые, приходишь к пониманию ответа. Иными словами, вселенная учит: хочешь знать тайны – приходи ко мне за подтверждением, а не с вопросами.
Он же искал в отраженном и скрытом. В цветах, воплотивших все под Небесами – цветах, которые были радугой, соединяющей две половинки мироздания.
Зелье кипело. Абилату достаточно было посмотреть на темнеющий отвар, чтобы все стадии приготовления и ингредиенты возникали перед глазами – но это сейчас мешало. Сконцентрировавшись на деталях, он не видел сути – той самой, которую искал с неуемностью истинной Алхимии.
Не алхимика – самой Алхимии. Потому что, будучи Нобилем, Абилат Санитас не был катализатором процессов – а самим процессом. Не приобщившееся к Знанию существо, а само Знание.
И не было ничего труднее, чем заполнить эту полную чашку сокровенной мудростью, которую воплощал сосуд с кипящим варевом. Сделать Знание большее всеобъемлющим…
Внезапно с восточной стороны сосуда накипь приобрела матовый оттенок. В пузырях мелькнули морды – уродливые морды, рожденные от соединения несоставимого и извращения изначальной природы.
Одна алхимия почувствовала приближение другой – чуждой заключенных в цветах искрах первозданного великолепия. Алхимии, пришедшей со своими правилами из запретных краев, где царило безумие.
Р’лайх и его гомункулы вновь решили испытать мощь Святилища…
***
Клоуны старались вовсю.
Один, в пучеглазой рыбьей маске, как пьяный бык, пытался боднуть разукрашенного в шелка блондина с трезубцем. Тот лениво отмахивался, гордо позируя перед зрителями после каждого успешного движения.
Наконец, рубочуду это надоело. Тихо подкравшись к увлекшемуся хвастовством красавцу, он от души отвесил ему пинок и что-то булькнул. Зрители покатились со смеху, глядя на перекошенное лицо блондина, который, потрясая трезубцем и призывая стражу, начал метаться за соперником по всей сцене.
Терн знал, что может до определенного предела испытывать терпение предводителя элеев Сенека – правой руки Старика. Частично – потому что больше не был человеком и принадлежал власти высшей, чем любая светская. Частично – потому что его чудеса заставляли Святилище падать на колени и возносить благодарности, считая живым воплощением Спящего Бога.
Не последнее место среди причин занимала любовь простонародья, особенно склонийцев. Герега сам не заметил, как стал любимцем толпы и идеалом всех недовольных, каковые при демонстративно-показушной власти Сенека и бескомпромиссности Верховного Жреца морлонов Акло хватало. Первый думал больше о том, чтобы царствовать, а не править – второй же готов был перерезать горло любому несогласному. Пока Старик был авторитетом для большинства жителей острова – этого хватало, чтобы гасить разгорающееся пламя. Однако даже в Тайном Месте, где они пытались создать свою утопию, мир оказался далек от идеального. Гармония, скрепленная лишь волей одного человека, не могла длиться вечно…
Внезапно трезубец в руке клоуна сломался. Зрители наградили это ещё одной порцией аплодисментов, но Терн хорошо знал сценарий. Ничего подобного не планировалось…
Стеклянные глаза рыбьей маски вдруг блеснули гнилостным светом. Нобиль всмотрелся в них и отражения повели свой хоровод, показывая мир с тысячи ракурсов и обличий. Здесь теряли значение мнения и взгляды, аксиомы и риторика. Любые суждения, отразившись, приобретали ещё одну грань – и среди всех вероятностей Герега искал ту, что отметила представление своим представлением.
Суть воды – отражать и искажать. И эту суть приближающаяся армада не могла скрыть.
Сила, застывшая на почетной ложе, видела тени, приближающиеся с восточной стороны океана. Тени, которые сами по себе были кривыми зеркалами, искажением их величия – величия сокровищницы Тайного Места, которая стала домом для чудес, скрытых в воде.
Повелитель знал, как ослабить врага. Если не знаешь его уязвимое место – создай его. Пусть сила врага станет лишь отражением твоей силы – так решил Аримель и так возник Р‘лайх. Живой город, который был городом не в большей степени, чем Терн - человеком.
Сейчас они вновь шли на приступ. Крупицы воли, обретшие плоть из искаженной материи Мифической Земли. Покорные воле аватар Р’лайха – его внутренних органов, если уподобиться сравнению с живым существом.
Р’лайх, как Снежная Королева, разбрасывал свои ядовитые осколки…