Мой город стоял всем смертям назло
И стоял бы еще целый век,
Но против зла город выдумал зло
И саваном стал ему снег
Возможно, что солнце взойдет еще раз
И растопит над городом льды
Но я боюсь представить себе
Цвет этой талой воды (с)
Новый год встречают в настороженной тишине, пробивающейся сквозь мишуру праздничной фальши. Холод сковал землю и сердца, и улыбка застывает на губах ледяной маской. Петроград тревожно дремлет – на закате ли, на рассвете, он еще не знает.
Зима помнит такие годы. Зима знает, что грядет.
Новорожденный тысяча девятьсот семнадцатый затих под свинцовым небом. Слишком много разбитых надежд, сочащихся ненавистью из загноившихся сердец. «Все неизбежно», слышится в дворцовых залах и крохотных промозглых коморках. Никто не сомневается, что свершится переворот. Кровь пролилась и замерзла, кровь оживала в других, кровь пела об оборванных жизнях, похожих на сгоревшие цветы. Кровь не судит и не мстит, кровь просто течет, подмывая накренившееся.
Жители Петрограда смотрят в морозное утро с надеждой и страхом. Но среди них есть те, кому неведомы эти чувства. Для них все идет так, как суждено.
Её любят рабочие – сестру милосердия, приходящую каждый день на завод. Она провожает брата-бригадира, раздает лекарства приболевшим и находит для всех слова поддержки. Но никто никогда не встречал её там, где помощь нужнее – в госпитале для вернувшихся с войны. Сталевар не желает столкнуться с теми, кто мог видеть её ступающей по полю отгремевших сражений в ореоле лунного света и мантии тумана.
По переполненной спящими казарме всю ночь бродит унтер-офицер, осторожно обходя грубо сколоченные лежанки. Сведенные ночным кошмаром лица расслабляются в его присутствии, тяжелое дыхание утихает. Говорят, каждому он напоминает отца – не такого, каким тот был, а каким тот должен был быть. Все знают, что он следит за порядком в казарме до самой зари, но никто не задумывается, где Псарь проводит дневные часы.
Полицейские заряжают новые патроны, таков приказ. Они недоуменно смотрят на пули – такие же, в чем различие? Один из них утверждает, что дело в порохе и вовсе не врет. Городовой понимает, что сила в правде: все равно остальным не понять, против кого сделан этот порох…
Крысолов, сбросив личину сторожа хлебных складов, взвешивает десятком рук мешки с мукой. Каждая крупинка на месте, но он все равно уходит на охоту – и только сам знает, что пропало и у кого это забрать.
С вечной улыбкой на лице спешит Газетчик, и суровая погода не мешает мальчишке находить в толпе нужных покупателей. Он слышит шорох лавин, когда вручает свежий выпуск и никогда не бывало так, чтобы кто-то отказался купить его товар. Пустое и полное всегда стремятся слиться – вот закон его успеха…
Каждый полдень в тени собора замирает немолодая монашка, размеренно читая молитву под удары колокола. Стоящие рядом с ней ощущают жуткий холод, а когда Арсенал уходит, встретившиеся на её пути дети невольно отводят глазами. Ночью им снится кромешная тьма и крохотные пружинные человечески с чудовищными лицами…
Зеленоглазка улыбается и поет. Она всегда своя во дворце, она носит невянущие лилии и пахнет левкоем, она плачет над вином, которое даст выпить…
Оратор пламенно говорит, и неважно, что он немой. То, что не услышат люди, доносится призывами до животных. Их ненависть древнее, им суждено помнить то, что государь Петр повелел забыть, когда осушал болота.
В тесных классах гимназистов и широких заводских цехах, в душных салонах и на продуваемом морозным ветром дворцовом балконе, разгоряченные мечтами люди обсуждают грядущий год и свои планы. Среди них много причащенных высшей стигмой, стигмой истины: Бог рассекает волны, когда они малы, но в сильный прилив Он оседлает гребень девятого вала.
Настоящие перемены невозможны. Все идет по Плану.
С заледеневших крыш вдруг начинается капель, и ручьи весело бегут по канаве в двадцатиградусный мороз. Естественная связь событий нарушилась. Затаившийся в сердцевине проводов Слепец, чьи уши – скользящие по Петрограду трамваи, ищет того, кто Пал, вызвав этот неуместный водопад. Он не находит ничего.
Все изменилось. Все хотя бы на миг обрело свободу.
1 ноября я планирую начать историю Нескованных в Петрограде 1917 года. Ожидается не более 6 игроков.
Как обычно, игра планируется с упором на Повествование: если механика и идея вступают в противоречие, в приоритете остается идея. Стандартным темпом является 1 пост в сутки, причем литературный, а не «иду, смотрю».
Последствия поступков всегда будут оказывать свой след на окружающий мир. Поэтому желающим внести коррективы в ход исторических событий свобода будет предоставлена - с учетом логики мира, в котором кроме Мятежников и их ангельских врагов есть множество сил, заинтересованных в своих целях.
Также я не настаиваю на исторических деталях. В целом, достаточно Википедии и любой статьи, дающей понимание бытовой жизни в тот год. С учетом того, что тема достаточно политизированная, у персонажей могут быть какие угодно убеждения, но лично я не развешиваю ярлыки. В конце концов, любой исторический процесс – это множество людей, чьи поступки сплетаются в одно полотно, и говорить мы будем о конкретных людях и конкретных действиях.
Создание персонажа основано на корбуке, Руководство Игрока и другие книги линейки также могут свободно использоваться (включая НИП-полудемонов). Если кому-то позарез не хватит очков для образа, обсудим, докину (ценой более активного участия в сюжете).
Сейчас прошу в этой теме записаться желающих.