Предновогодний день выпал на воскресенье - о лучшем не стоило и мечтать, особенно если ты почтальон. Это означало перерыв в каторжном труде, который с наступлением холодов грозил обернуться проблемами со здоровьем. Зима уходящего одна тысяча девятьсот шестнадцатого выдалась морозной: даже днем температура не поднималась выше минус пятнадцати. Казенные сапоги не спасали - обходить Петроград без валенок означало отморозить ноги.
Почтово-телеграфное отделение, в котором служил Двина, располагалось неподалеку от Дворцовой площади. Для непричастных оно казалось озаренным столичным величием - не в пример отделениям других район, а уж с загородными просто не сравнить. Здание сверкало белизной, не уступающей покрывающим Неву льдинам. Оно отапливался по трубам из городской котельной, не было обделено и электричеством: лампы озаряли окна желтоватым светом в пасмурные дни. В подвале, предусмотрительно отгородившись от склада стеной, всю зиму топилась печь.
Второй этаж, отданный под канцелярию, радовал глаз плотно подогнанными к раме окнами, коврами и дубовыми дверьми с искусной резьбой. Первому, где вечно толпились посетители, всей этой роскоши перепадало меньше, но и он не выглядел запущенным. Штат составлял двадцать служащих в конторе и вдвое меньше почтальонов – для одного из более чем десятка отделений Петрограда вполне нормальное количество. Молодые телеграфистки в скроенной по фигуре форме, осанистые степенные почтальоны и поблескивающие пенсне в свете настольных ламп чиновники зала выдачи казались отлаженным механизмом, не требующим перерыва или ремонта.
В действительности все было не так. Как почтальон, Федор приходил на работу в пять утра и уходил в девять вечера. До обеда он дважды обходил почтовые ящики своих улиц, собирая письма. Потом с остальными почтальонами возил посылки на почтовую станцию, иногда заезжая в типографию за газетами. Для этих целей у отделения имелся автомобиль, но по иным делам на нем запрещалось ездить, чтобы не тратить зря бензин. И если везешь письма в соседний район, будь добр, бери извозчика или неси сам.
К вечеру предстояло снова выходить на улицы, дважды разнося письма по домам. Почему именно дважды, секрета не составляло – перерыва на завтрак и ужин официально не существовало, только обеденный. Двойной выход позволял вернуться в промежутке в их каморку, куда с трактира приносили простую еду, и подкрепить тающие силы.
На сон оставалось часов шесть, если пару часов уделить свободному времени. Поэтому женщинам на почте вообще запрещали жениться и брали лишь вдов и незамужних. Многие, как сам Двина, снимали комнатушки в едва отапливаемых, битком набитых домах, где нужник располагался на улице, а единственная печь служила обогревом и плитой. Но все же люди даже в таком выматывающем темпе держались, находя время для немудреной радости. Начиная с неделю назад прошедшего Рождества Петроград радовался, как умел, хотя и с оттенком едва сдерживаемой злости.
Горн объяснял это так. Когда у человека мало времени на все, кроме выживания, он отбрасывает лишнее. Чувства становятся проще, ум лишается гибкости, тело отдает здоровье одной цели. Если же времени больше, то круг интересов шире, а понимание мира больше. Все, с кем работал Федор, это доказывали. Они не обсуждали отвлеченные темы кроме городских сплетен и жили мгновением. Реагировали на все либо сдержанно, либо просто и ярко, легко переходя из одного в другое.
В чем-то эти люди сильно напоминали ангелов, но одновременно были на них непохожи. Не походили люди и на то, чем Федор сейчас стал. Если и искать сходство, то скорее с моментом приближающегося Падения – вечный поиск внутренних ответов и потребности измениться без самого изменения, казалось, был настоящей сутью человечества.
Утро встречало Двину гаснущими за окном холодными звездами и шепотом отступающих теней. То, что он видел, но не замечал, когда был частью Машинерии, по-прежнему обитало в городе. Просто теперь он замечал, но не видел, воспринимая только тени, дуновения ветра, слова, звучащие слишком странно. Его глазам по-прежнему открывались усеивающие Петроград знаки Машины, но память подсказывала, что раньше все это переплеталось с чем-то еще. Но теперь это другое стало писком крыс в подвале, переходящими в слова странными завываниями за стеной да тенью облаков, иногда похожих на парящие цеппелины со щупальцами. Он больше не видел, не видели и его, и это было ценой обретенной свободы.
Ночь уходила, приближая заутреннюю. Верующим полагалось в этот день идти в храм, а потом народ высыплет на гуляния. Новый год – праздник не столь важный, как Рождество, но в народе любимый, а Федор теперь притворялся частью этого народа. Но не настолько, чтобы самому не решать, чем сегодня лучше заняться.
Автор
Тема: Пролог (Федор Двина) (Прочитано 2017 раз)